Если она и любила что-то в балах, так это те самые моменты перед выходом, когда подруга давала ей советы по манерам и пыталась сделать ее элегантной. Ей хотелось бы растянуть эти разговорчики навсегда, потому что сами танцевальные вечера всегда в конечном итоге оказывались довольно разочаровывающими. И в этот вечер в частности ей тоже совсем не хотелось спешить: Дэниела там даже не будет, и…

— Ты собираешься воспринимать меня всерьез или нет? Посмотри, как я злюсь, — сказала Люси и швырнула в Анну подушку в качестве физического подтверждения своего гнева.

Анна увернулась в прыжке, затем подняла ее и бросила обратно в Люси.

— Я бы даже не мечтала об этом, — ответила она хмуро. — Тебе следует знать, что правила, которые применяются к миниатюрным блондинкам, не работают для толстых девушек с каштановыми волосами.

— Ты не толстая. Ты пухленькая, и в этом нет ничего плохого.

— Ты правда так думаешь? — спросила Анна и язвительно усмехнулась. — Тогда все дело в платье. Как я уже сказала, на мне оно смотрится не так уж плохо.

Она повернулась к зеркалу и уставилась на платье, потом на свое лицо. В нем не было ничего особенного: в чертах присутствовала некоторая неправильность, и единственное, что ей, честно говоря, нравилось — это естественный темно-розовый цвет ее губ, которые в тот вечер под летним солнцем казались почти пурпурными. Какая жалость, что отколотый зуб — левый резец — делал ее улыбку неизменно кривой.

Люси покачала головой.

— Анна, послушай и не злись. Я бы хотела подарить тебе платье, если не…

— Кажется, мы это уже обсуждали, — ответила Анна. Это прозвучало слишком резко, и лицо Люси стало расстроенным. — Прости, — быстро добавила она. — Ты же знаешь, я не хочу твоих подарков. Но я могу пообещать тебе, что в следующий раз, когда буду переделывать одно из маминых платьев, я последую твоим инструкциям, хорошо?

Вернувшись в хорошее расположение духа, Люси кивнула.

— Даже то темно-зеленое?

— Какое захочешь. В конце концов, не имеет значения, что я надену. В любом случае ничто не помешает мне выглядеть пугающе похожей на артишок.

Люси нежно рассмеялась с теплотой их двенадцатилетней дружбы, которая полностью преодолела преграды из множества тканей, даже коричневых.

— Иди сюда, маленький артишок, — сказала она, приглашая ее сесть похлопыванием по дивану. — Многим мальчикам ты могла бы прийтись по вкусу, если бы не была такой неприветливой, — предположила она, когда Анна села рядом с ней. — Например, в среду утром, когда мистер Кларк пришел нанести тебе визит. Скажи мне, почему тебя не было дома?

— Ты заставила Нору расколоться? — «О, какая предательница!» — подумала Анна. Она ведь просила ее никому не рассказывать. — Как ты развязала ей язык?

Анна и сама знала как. Люси со всей ее сладостью и улыбками могла бы заставить заговорить и лошадь. Силы небесные, да она могла бы заставить говорить седло!

— Я ее не пытала — не смотри на меня так, — хихикнула Люси. — Все, что мне пришлось сделать, это похвалить ее печенье. И вообще, я думаю, ей самой не терпелось мне рассказать — она хочет, чтобы ты нашла себе мужа. И она очень беспокоится по этому поводу, ведь прошло уже шесть месяцев с тех пор, как ты дебютировала в обществе, а ты ни к кому не проявила интереса. Почти ни к кому, — добавила она, улыбаясь.

Люси преподнесла это исправление с насмешкой — легкой усмешкой, — которая заставила Анну покраснеть. В животе у нее зародилась тревога.

— Насчет сегодняшнего вечера, — благоразумно сменила тему Анна. — Объясни мне, как тебе удалось добиться приглашения даже для меня.

— Как мне это удалось?

Глаза Люси наполнились ничего не понимающим удивлением. Это было выражение, которое Анна слишком хорошо знала — взгляд, который говорил ей ни на секунду не верить подруге.

— Ну конечно, тебе! Кому же еще? — парировала Анна. — Без твоего содействия миссис Мортимер ни за что не прислала бы приглашение моей семье. Давай, скажи мне правду: ты угрожала сжечь ее дом или пообещала выйти замуж за ее первенца?

Сдаваясь, Люси фыркнула.

— Пожалуй, я пообещала сжечь ее первенца, если так подумать.

— Люси Эдвардс, из всех коварных… — Анна рассмеялась, затем с игривым страхом в глазах, который, возможно, был не таким уж и игривым, сказала: — Лучше нам пойти сейчас, иначе твоя мать сожжет нас заживо! Должно быть, она ждет нас с нетерпением.

Да, с огромным нетерпением, как они могли убедиться, спустившись вниз. Увидев их, миссис Эдвардс подскочила, словно фонтан.

— Вы наконец-то здесь, — хрипло воскликнула она. Всегда было странно видеть ее рядом с Люси, потому что в сравнении с ней миссис Эдвардс казалась бледной, менее жизнерадостной копией своей дочери.

Отец Анны тоже поднялся со своего кресла, но с крайним трудом.

— Повеселись, дорогая, — сказал он, тяжело дыша. Его лицо было искажено, парализовано с левой стороны.

— Ты еще немного побудешь тут, папочка?

— Нет. Я жду Нору. А потом… — Он на мгновение умолк, чтобы перевести дух. — Потом я пойду спать.

И тут послышались они — тяжелые шаги старой кухарки. Словно вызванная этими словами, Нора появилась в боковой двери гостиной.

— О, ты здесь, — сказала ей Анна, ласково глядя на ее невысокую округлую фигуру. — Я зашла пожелать спокойной ночи.

— Иди. Опоздаешь. — Слова вылетали изо рта Норы быстро, словно падающая галька. — Не волнуйся. Я присмотрю за твоим отцом.

— Спасибо, — ответила Анна.

«Хмпф», — это был единственный ответ, на который смогла собраться Нора.

— Да, ступай, дорогая, — повторил мистер Чемпион. Он опирался на спинку кресла, и Анна заметила печальную дрожь его рук.

(Они дрожат все сильнее и сильнее, не так ли, Анна?)

Конечно, после инсульта два года назад ее отец потерял и разум, и силы, и ей казалось, что ситуация ухудшается день ото дня. Этот человек, когда-то обладавший острым умом и недюжинной физической силой, теперь едва мог ходить или говорить — тот самый человек, который в детстве поднимал ее, словно ветку, который без усилий кружил ее, пока она вытягивала руки, закрывала глаза и мечтала о полете.

Бал Мортимеров был в самом разгаре, когда Кристофер вошел в ярко освещенный зал. Над головой висели огромные, роскошные люстры, которые выделялись на фоне в остальном унылой сельской деревушки. «Совсем не похоже на бордель, в котором я вырос, — подумал он про себя, находя в этой мысли тайное удовольствие, как это обычно бывало. — Что бы сказали эти люди, если бы узнали, чей я сын и откуда я родом?»

Если быть точным, нельзя сказать, что он действительно «вырос» в борделе в Ковент-Гардене, потому что после смерти матери он пробыл там всего полгода. Тем не менее, обрывочные воспоминания об этом месте приходили на ум в самые немыслимые моменты. Он помнил комнату Элизы, всегда неубранную, и большое вертикальное зеркало сбоку от кровати — то самое, с трещиной посередине на той стороне, которая выдавала разделенное надвое отражение. Он помнил шумные шаги джентльменов на лестнице, когда они приходили и уходили, и деланный, громкий смех девушек из этого дома, которые сопровождали их в комнаты, и тайник под лестницей за грудой старой одежды и газет, где они с Саймоном прятались, как только появлялся какой-нибудь посетитель. По правде говоря, Саймон был настолько уродлив, что ему не нужно было прятаться: с его большой головой, длинными, темными, вечно грязными волосами и фиолетовым родимым пятном, которое покрывало почти всю его правую щеку, определенно не было опасности, что какой-нибудь джентльмен заинтересуется им. Если он и забирался в тайник, то только ради того, чтобы составить Кристоферу компанию. Именно в этой щели, пахнущей тряпьем и сыростью, он научил Кристофера чистить обувь, просить деньги и вытаскивать из карманов носовые платки и бумажники. И Кристофер всегда спрашивал его перед сном: «Будем завтра бить пацанов на улице?»