— Поэтому я женюсь на вас, и быстро, потому что я намерен взять на себя свои обязанности. Хотя вы это заслужили, раз спровоцировали меня на немыслимое.

И это была правда, черт возьми, чистая правда. Потому что он мог справиться со своей ненавистью к семье ДеМерси, он мог переносить жару, он мог переносить алкоголь, он мог мириться со всем. Но, ей-богу, если бы она не доводила его столькими способами, он бы оставил ее в покое, если бы…

Ее лицо, казалось, осунулось.

— Нет… нет…

— Прекрати ныть раз и навсегда!

(Почему, Кристофер? Почему ты продолжаешь причинять ей боль?)

Анна подняла голову. Это была не та реакция, которую он ожидал, и он так же не ожидал прямого и обвиняющего взгляда.

— Вы не верите в то, что говорите, и я даже не знаю, зачем вы это говорите. — Помимо отвращения, в ее голосе звучало и удивление. — Но вот что вам должно быть ясно — и это не может быть ничем иным, даже для такого бессовестного человека, как вы: я вас презираю. Вы не можете на мне жениться, и вы это знаете. Я вас презираю и всегда буду презирать.

«Всегда». Он пожал плечами.

— Что ж, придется потерпеть.

Чтобы убить взгляд, требовалось совсем немного. Иногда достаточно лишь одного слова.

— Пожалуйста, сэр. — Теперь она умоляла его, бледная как утренний туман и столь же безнадежная. — Я не могу выйти за вас замуж. Одна мысль о том, что вы… — Она опустила голову, раздавленная. — Одна мысль о том, что вы могли бы… Я бы не смогла… Я бы от этого умерла, сэр.

— Послушай. — Кристофер провел пальцами по волосам, призвав на помощь все свое обаяние. — Я уже взял от тебя то, что хотел. Я женюсь на тебе, потому что обесчестил тебя, и по этой причине я могу подождать, пока… — Он подыскивал слово, которое бы ее не напугало. И не смог придумать. — Я буду терпелив с тобой, Анна. Я дам тебе столько времени, сколько потребуется, чтобы ко мне привыкнуть. — Он смягчил тон, увидев ужас в ее глазах. — Не бойся. Я не буду… У меня нет намерений причинять тебе вред, — мягко продолжил он. — Я…

— Да что вы такое говорите? — недоверчиво произнесла она, перебив его. Бессвязность этих слов, казалось, вывела ее из себя настолько, что заставила забыть о боли. — Вы! Как у вас вообще хватает совести…?

Кристофер прикусил нижнюю губу, когда тишина вдребезги разбила остатки песни этого дня. Наконец он произнес:

— Я даю тебе слово.

— О. Ваше слово. — Анна кивнула с болезненной силой. — И скажите мне, по правде говоря, дорого ли оно стоит?

— Анна…

— Вспомните… — Она проигнорировала его и, неправдоподобно улыбнувшись, сказала: — Вспомните, как вы однажды сами сказали мне, что вы обманщик.

— Анна… Мисс Чемпион, — добавил он, поправляясь. — Я не намерен продолжать обсуждать это с вами. Я даю вам время до завтрашнего утра, чтобы вы стали благоразумной, после чего я поговорю с вашим отцом.

В ее глазах появился страх и первобытный инстинкт защиты своих близких.

— Вы ни за что не можете явиться в мой дом с таким лицом! — закричала она. — Мой отец сразу все поймет… — добавила она, резко оборвав фразу, и несколько раз сглотнула. — Не приходите завтра, умоляю вас!

Кристофер дотронулся до щеки, почувствовав боль и царапины, похожие на разрушенное поле. Он молчал, держа руку на щеке, погруженный в свои мысли. Наконец он кивнул.

— Тогда я приду к вам домой в четверг днем.

Он заметил, что на ее коже осталась капля крови, и почувствовал, что у него слегка перехватило горло. «Боже, она же ребенок. Всего лишь ребенок». Он достал носовой платок и подошел к ней ближе, протягивая его с неожиданной нежностью.

— Я буду для тебя хорошим мужем, Анна, — пробормотал он.

Она посмотрела на его протянутую руку с платком, словно это был какой-то подвох, и ее губы начали дрожать. Опершись одной рукой о дерево, она неконтролируемо согнулась пополам. Обхватив рукой живот, она извергла из себя свою боль и свою душу, сотрясаемая неудержимыми рвотными позывами.

Каким-то образом Анна заставила себя побрести обратно к дому. Кристофер шел следом в нескольких шагах позади. Она шла вперед, одна, глядя прямо перед собой. Было уже очень поздно, и солнце оставило на небе лишь несколько красных полос. Дорога была всё той же, такой знакомой в сумерках. Она ничуть не изменилась; она вовсе не казалась длинной и бесконечной, искаженной, словно галлюцинация в тумане. Вдалеке Анна увидела дом из красного кирпича. Местами стены выглядели удручающе и потемнели, зияя глубокими ранами. Но потребовалось бы совсем немного краски, чтобы снова сделать это место красивым. А может, и нет.

Она ускорила шаг. Дорога должна была рано или поздно закончиться. И даже шум шагов позади нее должен был прекратиться — тех шагов, что преследовали её так победоносно и гордо. Ей хотелось бы побежать, ведь её семья наверняка беспокоилась из-за её необычного опоздания. Ей хотелось побежать, но она не могла. Она не могла выглядеть беглянкой в глазах мужчины, который уверенно шагал позади нее без капли колебаний или сомнений. Нет, и она подняла голову выше.

Она добралась до въездной дороги, усаженной липами, и пошла по ней, прячась за деревьями. Сад был пустынен; она не пошла перед фасадом дома. Кто-то, вероятно, наблюдал из окна, ожидая её возвращения; нельзя было допустить, чтобы её увидели в таком состоянии. Дети бы испугались, а её отец…

Стараясь оставаться незамеченной, она пробралась на задний двор, чтобы войти через окно запертой комнаты — накрытой большими белыми простынями и оставленной собирать пыль и древоточцев, — которая гарантировала ей путь к отступлению, в основном для стратегических уклонений от назойливых посетителей, таких как этот раздражающий мистер Кларк некоторое время назад. Она остановилась перед окном, стараясь не смотреть на свое отражение в стекле, пораженная мыслью: «Неужели это действительно произошло? Но когда? Две недели назад? Или два года назад? Или даже двести?»

Она положила руки на окно и открыла его. Она не смотрела на свои окровавленные пальцы, на сломанные ногти, на свою неконтролируемую дрожь. Медленно она попыталась подтянуться, чтобы забраться внутрь, и казалось, будто бесчисленные осколки стекла режут её изнутри. Наконец ей удалось проникнуть в комнату, и она направилась к двери, по пути наткнувшись на стол. Белая простыня сдвинулась, обнажив сломанную полку под старым предметом мебели.

Анна приложила ухо к двери, затем открыла её и вышла в темный коридор этой неиспользуемой части дома.

— Анна! — крикнула Нора сзади, и её голос заставил Анну окаменеть. — Анна! Анна… — Голос Норы сорвался, затем превратился в шепот, похожий на писк заболевшего птенца. — Боже правый, Анна…

Она услышала, как старушка подбежала к ней. Она не могла пошевелиться, и Нора взяла её за руку и заставила повернуться к себе. Круглое и почти лишенное морщин лицо женщины дрожало, а двойной подбородок трясся, совершенно лишая её достоинства.

— Анна, о боже мой, — прошептала она. Затем она взяла её и за вторую руку. — Дитя мое, что с тобой случилось? Твое платье… — Она осеклась. Её рот был полуоткрыт, как будто она собиралась сказать что-то еще, добавить что-то еще. Но она ничего не сказала. Она не могла ничего сказать. Не могла, потому что ужас перед вопросом был слишком велик. Ей хотелось бы отрицать то, что она видела, и отрицать, что случилось нечто ужасное. Ей хотелось отрицать это, но её пухлое, неподвластное времени лицо внезапно постарело, и она не смогла произнести ни слова.

Анна попыталась сказать: «Я в порядке, ничего страшного», но изо рта не вырвалось ни звука. И в этой тишине она бросилась в короткие руки Норы, ища исцеления от ран, которые были гораздо больше, чем эта маленькая женщина.

— Анна, боже мой, Анна… — Крупные слезы покатились по лицу Норы, крупные слезы, бегущие по морщинкам и сухой коже. — Анна, что они с тобой сделали, моя малышка? Что…? — Не в силах подобрать слово, она замолчала. Ни единого слова, чтобы утешить плачущую малышку.