«А этот недостающий шиллинг — куда же он делся? — размышляла она, ломая голову и пересчитывая сумму в третий раз. — Так, стоимость ниток для шитья, плюс врач отца, плюс…»

— Уродливая жаба! — прокричал знакомый голос, вырывая Анну из ее мыслей.

Анна обернулась к Деннису, который в энный раз дрался с Энтони.

Деннис швырнул свою тетрадь, а Энтони резко вскочил со стула, опрокинув его.

— Хрен моржовый! — в сердцах ответил он.

«Хрен моржовый?» — озадаченно повторила про себя Анна.

— Дети, пожалуйста, — взмолилась она, обхватив голову руками. Господи, сегодня утром у нее вообще ничего не получается сделать. Оставив в покое гроссбух, она схватила свой секретный дневник. Открыла его. Внутри были неразборчивые каракули, которые, казалось, были сделаны левшой, у которого осталась только правая рука, да к тому же еще и пьяным. Только Люси могла бы разобрать хоть что-то в этих значках, потому что это были слова, написанные на «ЛюАнноГрафии» — модифицированной стенографии, которую они обе использовали для обмена зашифрованными записками. Для Анны писать на ЛюАнноГрафии стало таким же автоматическим действием, как и писать обычными буквами, и вот уже кончик ее пера быстро забегал по бумаге, фиксируя в дневнике события минувшего вечера.

Ей не терпелось дождаться второй половины дня, чтобы встретиться с Люси. Ей хотелось обсудить с ней бал, и, помимо своей воли, ей было любопытно узнать что-нибудь еще об этом Кристофере Девенпорте. После инцидента он удалился довольно униженным — или, по крайней мере, так ей показалось, — и эта мысль вызвала новый укол совести.

— Эй, что с тобой? Ты сегодня кажешься еще более придурковатым, чем обычно, а я уж думал, что это невозможно.

Кристофер встал из-за стола.

— Скажи спасибо своим счастливым звездам за то, что ты мой кузен, Мэтт, потому что иначе я бы давно тебе врезал. — Он помолчал, затем рассеянно добавил: — Э-э, послушай. Разузнай об одной семье по фамилии Чемпион. У них поместье к востоку от деревни, и я хочу знать о них всё. Абсолютно всё. Сколько они зарабатывают, есть ли у них долги. Переверни каждый камень.

Мэттью наморщил лоб.

— Чемпион? Никогда о них не слышал. Это какая-то важная семья, которая ускользнула от моего внимания?

— Не совсем. Вообще-то, я полагаю, они довольно бедны. — Он снова вспомнил вчерашний вечер и сжал челюсти. — В частности, я хочу, чтобы ты раскопал любую возможную информацию касательно мисс Анны Чемпион.

Его небрежный тон не обманул кузена, который тихо присвистнул.

— Анна Чемпион? Уж не влюбился ли ты чуточку, Крис? — Он насмешливо расхохотался. — Теперь я понимаю, почему ты так вырядился сегодня утром! На тебе было столько крахмала, что я уж было подумал, как ты вообще собираешься сгибать колени при ходьбе.

Надувшись, Кристофер ничего не ответил и направился к двери. У него было слишком много дел, в равной степени хлопотных, и ему нужно было идти.

— Может, мне посоветовать этой Анне Чемпион покинуть город, Крис? — обеспокоенно крикнул Мэттью. — Мне совершенно не нравится такое выражение твоего лица — не то чтобы я вообще когда-либо находил твое лицо особо привлекательным, но… Эй, вернись!

Не проронив больше ни слова кузену, Кристофер удалился.

«Если он еще раз спросит меня о лошадиных выставках, я сверну ему шею». Адресатом этой невысказанной, хотя и пугающей угрозы Кристофера был Джозеф, конюх в Рокфилде, который и не подозревал об опасности, которую так радостно на себя навлек.

— Вы отправляетесь на прогулку, мистер Девенпорт?

— Да.

— Сейчас я выведу вам этого красавца. — Джозефу было шестнадцать, и он отличался утомительной жизнерадостностью. Он обожал свою работу и, что было еще более непростительно, обожал о ней поболтать. — Я его уже хорошенько почистил.

Кристофер холодно кивнул, надеясь охладить энтузиазм парня. Но безуспешно.

— В поместье Апперфилд только что купили нового жеребца, мистер Девенпорт, и сразу же заметили, что его десны…

— Ясно.

Он вскочил на коня и поспешно ускакал. Он галопом помчался по аллее, но затем, сам того не осознавая, притормозил и оглянулся назад. Его поместье ярко вырисовывалось в лучах утреннего солнца; его прекрасное расположение, ухоженный сад и обширные угодья, способные похвастаться захватывающими дух видами, делали его мечтой любого джентльмена. «Но не привязывайся к нему слишком сильно, Мэтт», — посоветовал он кузену накануне. «Когда наша работа здесь будет закончена, мы все это продадим — ты же знаешь». У него не было намерений оставаться в деревне или становиться землевладельцем. Он прожил здесь едва ли день, а уже скучал по шуму и грязи Лондона. В Рокфилд-парке было слишком тихо.

Он медленно двинулся по дороге, ведущей в Кокстон. Ему потребовалось больше двенадцати лет, чтобы добраться сюда; теперь не было смысла торопиться. Вдалеке трудились несколько фермеров, и, возможно, они пели какую-то песню, но звук до его ушей не долетал.

Какая чертовски гнетущая тишина.

Он твердо решил обосноваться в Кокстоне, как только ему удалось в общих чертах выяснить прошлое своей матери. Не задайся он этой целью, он бы, наверное, стал юристом, как отец Мэттью, а не богатым финансистом и новоиспеченным землевладельцем. Или уехал бы куда-нибудь далеко — в Америку, Европу, Индию. Может быть, он позволил бы ветру нести его куда угодно, скитаясь по свету, не привязываясь ни к месту, ни к человеку.

Впереди дорогу преградила повозка, груженная соломой. Он объехал ее и двинулся дальше, прибавляя скорость.

Ему не пришлось выбирать, что делать в жизни. Его мать, висящая в комнате — с запахом ее испражнений и ее чудовищно распухшим лицом — сделала этот выбор за него.

Он пустил коня в галоп, пришпоривая его, чтобы мчаться быстрее ветра.

— Давай, красавец, но-о, — подгонял он его, подавшись вперед.

Он мало что помнил о Марте при ее жизни. В голове всплывало несколько незабываемых образов. Он помнил тот случай, когда какая-то старуха оскорбила ее у лотка с печеными яблоками. Тогда маленький Кристофер попытался увести ее за руку. «Нет, Крис, — сказала она ему. — Давай останемся здесь». Он также помнил, как однажды она прокричала, слегка покружившись в прохладный, но солнечный день: «Уже почти весна, Утенок! Скоро все наладится».

Эти хрупкие воспоминания воскрешали в памяти лишь жалкую часть того, кем была его мать. Она обладала детской кротостью, а ее неприступная красота притягивала восхищенные взгляды мужчин и женщин. Это была красота, которая испарилась в одно мгновение. Она исчезла в результате внезапного прыжка в грязной комнатушке борделя, красота, оставившая Криса задаваться одним и тем же вопросом снова и снова: «Почему? Почему, мамочка?»

Будучи ребенком, он никак не мог разузнать о ней. Он даже не знал, какой была его настоящая фамилия — Смит, говорила она, — и он не знал ни единого родственника или друга. Он остался в борделе, потому что был один на всем белом свете, и даже такое устройство казалось ему роскошью. «Тебе нельзя оставаться здесь… ты не должен здесь оставаться», — поначалу сказала ему Элиза. «А я уж точно не могу платить за то, чтобы тебя содержали где-то в другом месте. Другого выхода нет: либо отправляйся жить на улицу, либо в приют. А с таким хилым здоровьем, как у тебя, ты и месяца не протянешь». Услышав эти слова, Кристофер замолчал. По правде говоря, увидев холодное, безжизненное тело матери, он почти перестал разговаривать. Затем Элиза встала, села и снова встала. Выругавшись и проклиная Марту, она наконец сдалась. «Ладно, — ее тон сменился с гневного на обреченный, — пока что можешь остаться. Ты еще маленький, и они не будут тебя трогать. Но послушай: ты никогда, ни при каких обстоятельствах не должен попадаться на глаза джентльменам, которые сюда приходят. И держись подальше от Мадам. Старайся быть как можно менее заметным».