Комната, казалось, улыбалась ей своими мягкими пастельными тонами, что было так странно в тот момент, когда все вокруг должно было быть красным, черным, серым, пурпурным. Она посмотрела на Маргарет, разлетевшуюся на куски, и внутренний голос поведал ей историю сломленной женщины.

«…она ходит по комнатам, не замечая людей, которые находятся совсем рядом. Она проводит свои дни, не напевая песен, не глядя на цветы…»

Неужели именно такая судьба ждала ее? Между ее комнатой и комнатой мужа была дверь.

(Но ведь он еще не твой муж, не так ли? Пока нет. Он станет твоим мужем через несколько часов.)

Там была дверь, и в эту ночь она не будет заперта.

Маргарет казалась пурпурным пятном на полу, а ее локоны странно блестели среди фарфоровых осколков. Часть ее лица все еще была цела, тогда как остальная исчезла, оставив жуткую дыру там, где раньше были подмигивающий голубой глаз и гордая улыбка.

Анна подошла к ней и опустилась на колени.

— Прости меня, Мэгги, — пробормотала она. — На этот раз пришлось пострадать тебе, но скоро он придет за мной.

Она положила руку на живот и покачалась взад-вперед.

— Что мне делать? Что?

Мэттью? Сможет ли Мэттью помочь ей? Она вспомнила глаза Кристофера, ту решимость, с которой он разбил Маргарет, зная, что это причинит Анне боль. Нет, Мэттью не сможет его остановить. Может быть — только может быть — он сумел бы спрятать семью Чемпион. Или помог бы им сбежать. Но ее отец… ее отец…

(Ты помнишь траву, Анна? Помнишь его внутри себя?)

Да, она помнила. И она помнила ту ужасную боль, которую испытала, помнила, как в тот день ей хотелось умереть. Она коснулась той части маленького фарфорового личика, которая осталась целой.

— Ты была права, Мэгги, — произнесла она, и слеза скатилась на разбитые осколки. — Рано или поздно мы все сдаемся.

Кристофер вернулся в свою комнату после ужина, оставив Анну и Нору вместе с детьми в столовой.

За едой он почти ничего не говорил. Грейс и Деннис донимали его расспросами о его разбитом лице, и, по правде говоря, было бы странно, если бы они этого не делали. Энтони не проронил ни слова, как и мистер Чемпион. Нора смотрела на него с подозрением и, казалось, ее совершенно не убедили его ответы: «Я ударился о ставень, Грейс, и нет, я не дрался с королем картофельного пюре».

— И хорошо, — ответила девочка. — Когда имеешь дело с существом из картофельного пюре, никогда не знаешь, чего ожидать. Оно может принять любую форму, но цвет всегда остается желтым. Правда, Анна?

Кристофер посмотрел на жену, которая изо всех сил старалась казаться спокойной.

— Разве что тебе попадется оборотень из подливки, — ответила она дрожащим голосом. Когда Кристофер передавал ей зеленую фасоль, от дрожи в ее руках одна из них упала с подноса. Ему хотелось накрыть ее ладонь своей, чтобы остановить эту бесконтрольную дрожь.

Сам он почти ничего не ел и хранил молчание, не вступая ни в какие разговоры, даже когда Деннис спросил его:

— Твой нос так и останется кривым, Кристофер?

Он лишь пожал плечами, ничего не ответив.

— Будем надеяться, что да, — заявила Грейс. — Так ты гораздо красивее.

У девочки были весьма своеобразные представления о красоте, и Кристофер отнюдь не воспринял это как комплимент. Он бросил взгляд на жену, губы которой скривились в горькой усмешке, и больше не мог выносить ни минуты того, что лишь он один это замечает. Он поспешно встал, извинившись и сославшись на боль в носу, и ушел в свою комнату, где бросился на кровать.

Он все еще лежал там спустя почти два часа. Два часа тяжелых раздумий, прикрыв глаза рукой.

«Боже мой, что же мне делать?»

Место было другим, нежели месяц назад, и ситуация была иной, но вопрос оставался прежним, и насилие будет тем же самым. И если в первый раз это не сделало его чудовищем — он повел себя как чудовище, не будучи им на самом деле, по крайней мере, он так считал, — то какое оправдание можно было найти теперь?

(Тебе это понравилось, Кристофер. Тебе понравилось насиловать ее.)

Образ его жены и Дэниела, держащихся за руки, заставил его укрепиться в своей решимости, которая начала было колебаться. Как скоро Анна станет любовницей его сводного брата? Он должен это предотвратить. Черт возьми, она была его женой и будет делить постель только с ним.

«Очень скоро она вернется в свою комнату».

Кристофер сел, оперся локтями о колени и обхватил голову руками. Разве он не уподоблялся собственному отцу? Разве он не собирался хладнокровно сыграть на чувствах молодой девушки, не имея ни единого оправдания, которое позволило бы ему хоть на миг допустить наличие у себя совести?

«Это она вынуждает меня поступать так. Она, это все из-за нее». Отчаяние стучало в висках и колотилось в груди.

(А что там скрывается под всем этим, Кристофер? Разве это не возбуждение? Ты же просто сгораешь от нетерпения — скажи правду.)

«Дерьмо. Черт, черт». Он встал и посмотрел в зеркало: распухший нос, ссадина под глазом, сплошные синяки и темные круги под глазами. Анна и без того его ненавидела, а теперь…

«Я не причиню ей боли. И эта ненависть к Дэниелу пройдет, и злость на нее исчезнет».

Он услышал, как кто-то — его жена — вошел в соседнюю комнату, и его сердце бешено заколотилось. «Сегодня вечером я мог бы ограничиться только разговором с ней», — подумал он, сжимая и разжимая кулаки, чтобы успокоиться.

«Клянусь Богом, я не чудовище. Я не мой отец».

Он выждал около десяти минут, затем подошел к запретной двери, которая дразнила его своей сладкой и ужасной песней уже десять ночей. «Я не войду, — сказал он себе. — Я скажу ей через дверь, что если она не хочет меня видеть, я останусь здесь».

Но его рука сама потянулась к дверной ручке и осторожно опустила ее, словно она была стеклянной. На какое-то страшное мгновение ему показалось, что он почувствовал сопротивление, словно дверь была заперта, но затем он мягко толкнул ее пальцами, и она легко поддалась.

Анна стояла у окна, когда Кристофер вошел в ее комнату. Она стояла спиной к двери и смотрела на улицу. На ней была ночная рубашка, доходившая почти до пола — очень практичная, но едва ли женственная. Ее очень длинные волосы не были стянуты в пучок, в котором она их обычно носила, а были собраны в мягкий хвост, спадающий на спину. Когда Кристофер посмотрел на ее волосы, во рту у него пересохло, и он понял, что только что солгал самому себе. Он возьмет ее — и именно этой ночью.

Анна повернулась к нему в комнате, освещенной лишь одной свечой и лунным светом, льющимся сквозь раздвинутые шторы.

— Вы не смеетесь, сэр? — спросила она. Она крепко обхватила себя в одиноком объятии, сжав левой рукой правое предплечье. — Хотите, чтобы я поаплодировала вам?

Кристофер не ожидал такой прямой атаки. Он глубоко вздохнул и поднял руки, чтобы успокоить ее.

— Анна… — пробормотал он. «Мне так нужно заняться с тобой любовью». — Я не хочу причинять тебе боль.

Она улыбнулась, но в кривой усмешке ее губ не было ничего радостного.

— Вы не хотите причинять мне боль, я понимаю. У вас странное чувство юмора — вам когда-нибудь об этом говорили?

— Больно не будет, Анна. Если ты боишься…

— Я не боюсь. Вы просто мне отвратительны.

(Как тебе такое, Кристофер? Насколько это больно?)

— Разве ты не говорила, что будешь осторожнее в выражениях? — спросил он, почувствовав боль в груди. — Это не совсем те слова, которые я ожидал услышать.

— О, но мои слова вас не интересуют — не на самом деле, сэр. Теперь я это понимаю. Все эти вещи, которыми вы испытывали меня сегодня днем — все эти мелочи — были всего лишь фарсом. Не так ли? — Кристофер промолчал, и она продолжила: — Я не понимаю, зачем вам понадобилось прибегать к этой уловке. Вы могли бы взять меня в любой момент без моего согласия, как вы и привыкли.