— Он предаст меня, Мэттью.

Его кузен покачал головой.

— Нет, он не сможет предать тебя, потому что ничего не будет знать. Он раскошелится на немного денег для нашего — как бы это назвать? — предприятия. Он ведь в долгу перед тобой, не так ли?

Молчание.

— Взгляни правде в глаза, Крис. Чтобы добраться до твоего отца, тебе нужны…

— Он не мой отец.

— Что?

— Он не мой отец. — Это было внезапное осознание, такое же холодное, как и сама улица. — Не называй его так, потому что он им не является. Он просто гребаная свинья.

Мэттью уставился на него, и такое же осознание появилось в его глазах.

— Ты прав, — согласился он. — Он всего лишь свинья. Но чтобы добраться до него, тебе нужны деньги, Крис. И имя.

«Ну конечно, имя». Кристофер молчал, сжимая кулаки в ледяном воздухе. О, Фрэнк был так непреклонен, когда навязывал ему это имя — «Девенпорт»! Разве теперь не стало ясно почему? Марта просила его об этом много лет назад, и отказ в то время убил ее. Запоздалое чувство вины — вот чем было его чертово имя. И он не мог от него избавиться! Не мог, ради всего святого! Потому что Леопольд ДеМерси никогда не связал бы Кристофера Девенпорта с безвестной и забытой Мартой Эски из своего прошлого, так что это имя — это проклятое имя, это ненавистное имя — было на что-то годно, черт возьми!

— Пошли, Крис, давай вернемся домой. Ты никогда не сможешь стать важным человеком, если останешься на этой вонючей улице без учебы — а учиться придется много, Крис, предупреждаю сразу — и без денег. Даже ты это знаешь.

Он знал это, но не мог вернуться.

— Я не хочу видеть его снова, Мэтт. — Потому что в этом-то всё и дело, разве нет? Видеть его снова. Видеть человека, который его предал. — Для меня твой отец умер сегодня.

(Дядя Фрэнк, Кристофер. Тот самый, кто научил тебя плавать.)

Мэттью опустил глаза.

— Я понимаю. — Его голос хрустел, как кристаллики льда на улице. — Но тебе не придется больше с ним разговаривать, Крис, как и с моей матерью. — Он поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Клянусь. Я буду говорить за тебя. Но тебе придется вернуться домой. — Он робко улыбнулся. — Может быть, они больше не будут твоими дядей и тетей, Кристофер, но я же останусь твоим кузеном, правда?

Так оно и казалось. Но, Боже милостивый, какой абсурдный план. И как же было чертовски холодно! Кристофер ответил не сразу. Вероятно, не было ни малейшего шанса на то, что вся эта затея с пузырем, о которой толковал Мэттью, сработает, но наверняка этот несносный «кузен» позволил бы себе умереть, если бы он не вернулся с ним домой — или, по крайней мере, подхватил бы еще одну простуду, на этот раз со всеми мыслимыми симптомами. И к тому же… что он сказал? «Это не высечено в камне…» Что ж, давай попробуем.

— Ладно, я вернусь, — пробормотал он, и настроение Мэттью прояснилось, словно он больше не чувствовал холода, что, вероятно, так и было. — Но только до тех пор, пока я не стану достаточно богат, чтобы снова отправиться в свободное плавание. — Он поднял с земли пальто Мэттью; оно промокло, но, к счастью, внутри казалось сухим. Он резко протянул его ему, а кузен все равно не стал его надевать. — Я пойду, но при двух условиях, — четко произнес он. — Первое — ты не должен критиковать мои методы, даже если они тебе не нравятся. Может быть, для тебя этот абсурдный план — способ отвлечь меня от убийства ДеМерси, но ты вляпался в такое дерьмо, какое даже представить себе не можешь, и если ты хочешь выпутаться из этого, то сейчас самое подходящее время.

Мэттью снова улыбнулся.

— Ты не так уж плох, как думаешь, Крис. Ты не станешь топтать невинных, а что касается остальных… Кто-то же должен убирать за тобой, верно?

Кристофер наклонился, чтобы поднять свое пальто, и с грустью заметил, что оно изрядно промокло. Вздохнув, он просунул руку в насквозь промокший, ледяной рукав.

— Второе условие, — продолжил он, — касается твоего отца. Я наговорил тебе сегодня о нем всякого, того, чего ты не хотел слышать. Отныне я больше так делать не буду. Я знаю, что ты его любишь… — Он поджал губы. — Но ты, — добавил он, тяжело посмотрев на него, — ты больше никогда не будешь его передо мной защищать.

Возникла пауза.

— Хорошо, — нерешительно ответил Мэттью. — Но есть кое-что, что я хочу тебе сказать, Крис. Мой отец любит тебя… Нет, только на этот раз, пожалуйста, клянусь, потом я снова надену пальто. Мой отец любит тебя, и он так и не простил себе того, что не взял тебя к себе, когда ты родился. Я верю… я верю, что именно по этой причине он перестал любить мою мать. А может, он никогда её и не любил, и поэтому… — Фраза оборвалась. — Кристофер, он поступил с тобой несправедливо, я знаю. Но в конце концов, он ведь был честен, не так ли? Он мог бы и не рассказывать тебе о том, что тебя не усыновили, а вместо этого…

— Вместо этого ничего! Он признался в этом только тогда, когда я спросил его, почему моя мать ненавидела твою.

Мэттью покачал головой.

— Нет. Он мог бы придумать отговорку. Они ведь были одноклассницами в Бриджтауне, верно? Он мог бы сказать, что они поссорились по какой-то причине, а вместо этого он во всем тебе признался. Ты сказал, что он был с тобой нечестен, и это правда, но сегодня он не лгал. И ты, Крис, — он заглянул ему в глаза, пытаясь быть понятым, — ты сегодня разбил ему сердце.

Кристофер мрачно уставился на него.

— Ты закончил?

— Да.

— Тогда надень обратно это чертово пальто.

Они стояли в зеленом саду рядом с общежитием, и Вестминстерское аббатство взирало на них со своей безмолвной значимостью. «Оно огромное, — подумала Анна. — Такое огромное. Только не проглоти моего маленького брата, — мысленно взмолилась она, потому что аббатство было еще и мрачным. — Оно уникально, и другого такого никогда не будет».

Серьезный и без слез, Энтони стоял во дворе, готовый попрощаться с ней и с Кристофером. Со своим торжественным личиком и полным отсутствием страха он казался скорее профессором, чем учеником в свой первый школьный день.

— Что ж, Энтони, вот мы и на месте, — заявил ее муж тоном, будто произносил речь. — Твоя сестра и я возвращаемся домой, чтобы рассказать всем, что у тебя всё хорошо.

Энтони кивнул. «Как же сильно он вырос за последний месяц, этот маленький мужчина?» Анна почувствовала, как её щеки становятся влажными, и ощутила себя глупо, потому что брат и муж смотрели на нее так, будто у нее было три руки, семь ног и больше сотни глаз, учитывая то количество слез, которое она была способна пролить.

— Анна, ты выставляешь меня на посмешище, — тихо отчитал её Энтони, заметив взгляды, которые бросали на них другие мальчики во дворе. — Я вообще-то не умираю.

«Ох, Энтони, улыбнись для меня, братик».

— Знаю, знаю, — ответила она, доставая носовой платок. — Но напиши нам письмо сегодня же вечером.

— Напишу.

— Твой талисман на удачу с тобой?

Это была их семейная традиция: булавкой они прикрепляли к внутренней стороне нижней рубашки крошечный мешочек, наполненный мелкими цветами и душистыми травами. Накануне Анна положила в мешочек брата мелкие камушки с дороги у их дома.

Кристофер нарочито громко вздохнул — вероятно, чтобы подавить саркастический комментарий, — а Энтони, казалось, почувствовал себя неловко.

— Тс-с, Анна, говори тише, — прошептал он.

— Держи его всегда при себе, — сказала она, проигнорировав его просьбу. «Он защитит тебя, Энтони, и подарит независимость мыслей». — И помни: чтобы совершить открытие, нужно воображение, а не наука.

— Да, да, — ответил он и фыркнул. — Не волнуйся.

— Мы можем идти, или ты хочешь провести здесь ночь, Анна? — нетерпеливо спросил её муж. Он протянул руку Энтони, который её пожал. — До свидания, Энтони.

— До свидания. И, Кристофер, — торжественно добавил он, — скоро я смогу вернуть тебе всё, что ты на меня тратишь.