Она перестала писать и обхватила голову руками. Она всё еще думала о Кристофере, но почему? Она освободилась от него, а разве не этого она хотела больше всего на свете?

Кристофер, который лгал. Он всегда притворялся перед всеми ними. Тот, кто называл ее королевой, делая своей рабыней, кто стонал во сне, кто успокаивался, не просыпаясь, если она поглаживала его…

«Что тебе снилось? Твой отец?»

Кристофер никогда не опускал глаз и никогда не ведал страха. Всегда неуязвимый и всегда неприступный. Иногда, однако, например, проходя мимо нее в коридоре, он притягивал ее к себе и крепко обнимал — без агрессии, без нежностей, без поцелуев. А затем внезапно уходил, почти смущенный, как будто…

(Забудь об этом, Анна. Закрой дверь в эту проклятую главу.)

Его шепот, горячий и нежный, во тьме их спальни.

— О, моя милая стесняется, — посмеивался он. — Но позволь мне сделать это, Анна… Я просто хочу обожать тебя… — А затем добавлял: — Подчинись. Будь хорошей девочкой.

Он говорил это, чтобы разозлить ее, и это срабатывало.

— Иди… иди к ч-черту, Крис.

— Нет, туда я не отправлюсь… Я останусь здесь… Здесь так хорошо, любовь моя.

«Хватит. Не хочу больше об этом думать, — написала она. — Но я не могу не задаваться вопросом: будет ли он действительно счастлив после того, как уничтожит своего отца?»

«Вчера, когда мы вернулись из Лондона, — писала Анна, — он даже не зашел в дом. „Мы больше не увидимся, как ты и просила, — сказал он в высшей степени вежливо. — Если хочешь, я могу назначить кого-нибудь другого опекуном твоих братьев, сестры и твоего имущества“. Я едва заметно кивнула в знак согласия. „Дэниела ДеМерси? — спросил он. — Хочешь, я попрошу его об этом ради тебя?“

Его вопрос сильно меня удивил, и несколько мгновений я не могла найти ответа. Я была сбита с толку, да и сейчас тоже: зачем ему доверять моих братьев и сестру тому, кого он ненавидит, кого презирает? Я не верю, что он пошел бы на это, несмотря ни на что. На секунду — и я должна признать, что это была полная надежды секунда — мне показалось, что я всё неправильно поняла, что всё восприняла неверно. Но затем я осознала, что каким-то странным, запоздалым, нелепым образом он узнал своего брата; возможно, даже научился уважать его. И всё же — и это то, что меня расстраивает и что я всегда в нем замечаю — у него не дрогнет рука разорить Дэниела вместе с его отцом. „Хорошо, спасибо“, — ответила я. „Прекрасно“. Он развернулся и ушел, не проронив больше ни слова».

В коридоре послышались взволнованные шаги.

— Анна! — закричала Нора. Она плакала.

— Нора?..

Дверь распахнулась, и на пороге появилась маленькая, растрепанная Нора. Анна бросилась к ней с надеждой, которую невозможно было подавить даже перед лицом непоправимого — надеждой услышать, что всё в порядке.

— Нора, что?.. — Но она уже знала. Она уже всё знала.

И вот прозвучал ответ:

— Твой отец. Твой отец болен, Анна.

— Ну, вот и всё. Твоя уродливая физиономия всё еще здесь? — огрызнулся Мэттью несколько дней спустя. Лицо его самого исказила такая гримаса, которая могла бы дать фору любой уродливой физиономии. — Придется мне подыскать себе другое жилье, потому что долго я тебя не вынесу.

Кристофер не ответил. Он стоял перед столиком с напитками и налил себе еще на палец виски. На пару пальцев, если быть точным.

— Поставь стакан, Крис. — Теперь голос кузена звучал не только раздражающе, но и нервно. — Ты же знаешь, что ни черта не умеешь пить.

— Убирайся к дьяволу.

Мэттью, конечно, не ушел, а вместо этого спросил:

— Что ты сделал Анне, раз она тебя вышвырнула? Не хочешь рассказать?

«Ничего, я ничего не сделал. — Он опустил голову с улыбкой человека, знающего, как устроен этот мир. И он согласился. — Значит, впервые в жизни я поступил так, как можно было бы назвать порядочным».

— Убирайся, — сказал он ровным тоном. Он подошел к окну и посмотрел на ясное утреннее небо.

«Держаться подальше от дома Чемпионов оказалось невероятно легко, — с изумлением осознал он. — Господи, ну и суматоха же у них там. Дети кричат; Нора вечно бормочет под нос. Анна меня ненавидит и постоянно жалуется». Не то чтобы он когда-либо позволял себе отвлекаться, но он признал, что теперь его разум стал яснее.

(А когда она стонала под тобой, Кристофер? Разве ты этого не помнишь?)

Ладно, и что с того? Ему это действительно нравилось, вот и всё. Больше ничего. Таких женщин, как она, тысячи, даже лучше нее.

(Она ведь так и не сказала тебе «я люблю тебя», не так ли, Крис?)

Его кузен всё еще вопил.

— Я уверен, ты мог бы всё уладить… — сказал он, затем замолчал. — Кристофер, — начал он снова, сменив тон, напустив на себя этот проклятый тон врача, разговаривающего с пациентом. — Почему бы не бросить всё это и не поставить точку?

«Бросить всё. С тем же успехом можно попросить меня перестать дышать». Он посмотрел на него. Мэттью продолжал нести всякую чушь, но, к счастью, за эти годы он научился его не слушать. За долгие, долгие годы. Мэттью всегда следовал за ним во всех поездках, во всем. «Но теперь хватит, — внезапно решил он. — Довольно. Я должен избавиться от этого мертвого груза». Да, он будет двигаться дальше один — в этом его будущее. Никто не будет указывать ему, что делать, когда прыгать и как высоко. «Хватит, хватит — пусть все катятся к дьяволу. Вечно думают, что они идеальны, вечно судят, вечно ломают мой дух. Я оставляю тебя здесь, Мэтт. Ты сможешь начать жизнь заново, может быть, с этой Люси, и для тебя так тоже будет лучше».

Бросить всё — вот что сказал его кузен. Он посмотрел на стакан между своими пальцами и подумал о той волевой девушке, которой была его мать — о той девушке, что чувствовала потребность неизгладимо запечатлеть свое мнение на страницах книги, но в день, когда покончила с собой, не оставила даже записки. «Ты не оставила и пары строк, мама, — подумал он, подняв глаза на траву в парке. — Тебе больше нечего было сказать».

— Всё идет по плану, Мэтт, — сказал он, прерывая его болтовню. — Мой отец, — глаза его кузена расширились, — мой отец сегодня сделает свой последний взнос в пирамиду.

«И через несколько дней всё будет кончено, и он поймет, что у него больше ничего нет». Он обнаружит, что его долги — по большей части перед Кристофером, осознанно или нет — достигли таких размеров, что упекут его в тюрьму. Он обнаружит, что его земли, уже давно заложенные-перезаложенные, ему больше не принадлежат. И он обнаружит, что пирамида, в которую он вложил все свои надежды и все свои деньги, рухнула. А вместе с ней и он сам. «И тогда никто не усомнится в причинах его самоубийства. — Он покрутил стакан в пальцах, игнорируя назойливый голос кузена. — А потом я исчезну. Возможно, инсценирую собственную смерть, и Анна станет богатой вдовой — и свободной, как она того хочет».

— Ты, должно быть, шутишь, — сказал Мэттью. Этот проклятый тон никуда не делся. Ради бога, он может оставить его в покое? — Разве ты не перенес встречу?

— Не смог.

— Но ты не можешь пойти сегодня, — рассудительно заметил Мэттью. — Сегодня похороны твоего тестя.

Кристофер пожал плечами.

— У меня нет выбора.

— У тебя нет выбора? — ахнул Мэттью от шока, и по другой причине — из-за своего обычного невыносимого морализаторства. — Да что ты за человек, Кристофер? Джеймс Чемпион принял тебя в своем доме как сына.

Да, Джеймс Чемпион. Этот жалкий человек — неудачник как отец, неудачник как землевладелец. Настолько одурманенный, что годами взваливал всё на плечи Анны, пока сам запирался в своем мирке крошечных урожаев, в своем деревенском мирке, не интересуясь будущим своих четверых детей.

Он вспомнил его — короткие каштановые волосы, тронутые сединой; морщины и обвисшие веки; впалые глаза с вечными темными кругами; тягучий голос и искривленный рот, и каждая произнесенная им фраза причиняла боль — либо ему самому, либо тому, кому не повезло ее услышать. «Что ты… что ты думаешь об этих семенах, Кристофер?» — спросил он его меньше месяца назад, когда они с Энтони сажали шпинат в огороде за домом.