«Очень хорошие, мистер Чемпион», — ответил он, потный под палящим солнцем.

Он поднял взгляд от земли, где, засучив рукава, засыпал лунки, тщательно выкопанные и идеально выровненные Энтони.

Джеймс сидел в тени ближайшего дерева и попытался встать, чтобы своими глазами увидеть работу, которая так его заботила. У него ничего не вышло, и он тяжело опустился обратно. С грустью и осознанием в усталых глазах он наблюдал за тем, как его зять и сын безошибочно заканчивают грядку.

Кристофер вспомнил тепло солнца на своих голых руках. Вспомнил сосредоточенность Энтони, преисполненного решимости угодить отцу. Вспомнил пот и свою усталость в конце того дня. Вспомнил тестя, сидящего в угасающем дневном свете.

— Ты пойдешь на похороны вместо меня, — сказал он Мэттью. — Придумай какую-нибудь отговорку. А теперь убирайся, или я тебя вышвырну.

Трое одетых в черное детей шли к церкви; в лучах полуденного солнца это зрелище казалось странным и неестественным. Анна провела их в темное здание, и вся семья села на переднюю скамью.

— Я есмь воскресение и жизнь, говорит Господь, — начал преподобный Грэм. — Верующий в Меня, если и умрет, оживет.

Энтони спешно вернулся из Лондона три дня назад. Его лицо было сдержанным, серьезным, и он не плакал.

— А хотя бы после кожи моей черви и разрушат это тело, но во плоти моей…

Анна вспомнила отца, его последние вздохи и то, как он смотрел на нее, уже не узнавая.

— Ибо мы ничего не принесли в мир, и явно, что ничего не можем вынести из него.

Грейс выглядела очень странно из-за бледности; ее кудряшки освещали лицо, а выражение сменялось то скорбью, то непониманием — ведь что в четыре года можно знать о смерти?

— Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно они суетятся, собирают богатства и не знают, кому они достанутся.

В этот трудный час вокруг семьи Чемпионов собрались друзья. Люси была рядом с ними; пришла даже миссис Эдвардс. Мистер Гутман был серьезен, как и сэр Колин. Мистер Кларк, несмотря на ту скудную любезность, которую Анна всегда ему выказывала, тоже пришел. Была здесь и Розмари — а также несколько друзей ее мужа, — но большинство людей не пришли, словно понимая, что нет смысла улыбаться ей, этой скучной и мрачной девушке. Нора была поблизости, она плакала тихими детскими всхлипами. Голова Мэттью была опущена, лицо напряжено. В церкви собралась небольшая толпа, чтобы проститься с этим маленьким человеком, который в последние годы своей жизни жил почти впустую. В молодости, как и у всех, у него были большие мечты; потом он удовольствовался счастливой семейной жизнью, а затем заболел. Анна думала, что он начал отгораживаться от мира еще до того, как болезнь стала давать о себе знать — в тот самый миг, когда потерял жену.

— Дни человека — как трава; как цвет полевой, так он цветет. Поутру цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает…

Тяжелая церковная дверь распахнулась с неизбежным шумом. На мгновение дневной свет ворвался в темный интерьер, и Анне показалось, что всё это — лишь сон: смерть ее отца и прощание с ним. Вошел Дэниел — вероятно, он спешил сюда, так как только что вернулся из Лондона — и бесшумно прикрыл за собой дверь.

— То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет…

«А как же твои семена, папа? Твои помидоры, твоя клубника? — задалась вопросом Анна, и горестное осознание проникло в ее сердце: — Больше никогда я не поем ничего столь же вкусного».

— Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?

Путь от церкви до кладбища был долгим. Наконец они прибыли; место было зеленым и лесистым, день выдался теплым, а природа пела. Они оказались перед открытой могилой, ожидавшей останков их отца.

— Человек рождается и распускается, как цветок; как мимолетная тень, он быстро исчезает.

Анна взяла горсть земли и бросила на гроб. Энтони сделал то же самое, за ним Деннис, Грейс и Нора. «Ты тоже должен был сделать это, Кристофер». Отсутствие Кристофера Анна с болью восприняла как последнее оскорбление ее отцу, даже теперь, когда он был мертв, когда был далек от всех этих страданий, даже теперь, когда ничего не мог чувствовать. «О, папа, ты заслуживал большей любви». Могилу засыпали. Жизнь ее отца стала лишь воспоминанием.

— Мы предаем это тело земле. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху.

— Отлично, Девенпорт, — сказал Леопольд, ставя свою подпись на контракте. — Знаете ли, я очень доволен. Полагаю, вы только что решили все мои финансовые проблемы.

Кристофер улыбнулся, и в его воображении возник залитый солнцем огород.

Дэниел подошел к ней с той безутешной робостью, которая охватывает душу, когда становишься свидетелем непоправимой боли. Робкий, беспомощный и, возможно, в глубине души разгневанный тем, чего нельзя изменить.

— Анна, — тихо произнес он, — мои глубочайшие соболезнования.

Анна улыбнулась ему и приложила платок к глазам.

— Спасибо, Дэниел.

— Как ты?

Она поморщилась.

— Так себе.

Лицо Дэниела дрогнуло, и гнев в его глазах вспыхнул с новой силой.

— Анна, если бы я только знал, что сказать, чтобы облегчить… — пробормотал он. Слова. Слова, словно платок, которым пытаются накрыть море. Слова, от которых было так мало проку. — Если тебе что-нибудь понадобится — для тебя или твоих близких, — знай, что ты всегда можешь ко мне обратиться.

Она кивнула, но как будто издалека. Слишком сильная боль туманила ее разум.

— По возвращении из поездки я получил послание от твоего мужа, Анна, — нерешительно добавил он, оглядываясь по сторонам.

«Его здесь нет, Дэниел. Кристофер не пришел». Но с ее губ не сорвалось ни слова; она была слишком слаба, чтобы произнести их.

— Кажется, он хочет со мной о чем-то поговорить, — сказал он.

«Да, тебе предстоит стать опекуном моих братьев и сестры, а также наследства Энтони». Но она была истощена, измотана бессонными ночами и болью. Как она могла выдержать подобный разговор?

— Я знаю об этом, Дэниел. Но пусть он сам с тобой поговорит, — ответила она слабым шепотом.

Он опустил глаза.

— Я упомянул об этом лишь для того, чтобы держать тебя в курсе, Анна, — пробормотал он. — Прости, я был бестактен.

— Нет, ты был очень мил, как всегда. Просто сейчас я так устала, — прошептала она. Однако ей придется побороть эту усталость, не так ли? Ей нужно будет попросить его о встрече — самое позднее завтра, — чтобы открыть ему свои подозрения. Напротив, ей нужно было сказать кое-что прямо сейчас, в это самое мгновение, даже если она вся в слезах; даже если она едва держалась на ногах. Этому молодому человеку угрожала смутная опасность. Она не знала, когда, не знала, где — иногда она даже сомневалась, угрожает ли вообще, — но ее долгом, ее непреложным долгом было предупредить его. — Дэниел… — начала она. Но досадная боль не дала ей продолжить. Боль в глазах и в голосе.

— Что такое?

«Кристофер может быть твоим братом».

Она глубоко и медленно вздохнула.

«Он хочет отомстить твоей семье».

Она сжала кулаки и открыла рот, чтобы заговорить.

«Ты должен быть осторожен, Дэниел».

— Ничего. Ничего, Дэниел.

(Почему, Анна?)

Молодой человек, стоявший перед ней — этот человек, такой цельный, преданный, отзывчивый и прямолинейный, — больше ни о чем ее не спрашивал, разделяя ее боль.

(Почему, Анна? Почему?)

Из всех сказанных истин самыми тягостными оказываются те, которые мы открываем о самих себе. И Анна, будучи глубоко расстроенной, поняла это. «Я ненавижу тебя, Кристофер, но я не могу предать твой секрет». Это признание оставило ее такой же растерянной, как ребенок, заблудившийся по дороге домой, и она опустила взгляд на свой носовой платок. У нее вырвались пронзительные рыдания, трусливые и жалкие.