— Ты хочешь отомстить за свою мать, не так ли? За Марту Эски. Эту шлюху.

(Эту шлюху, Кристофер. Твою мать.)

Леопольд явно надеялся быть убитым. «Может быть, он устал жить, — подумал Кристофер. — Может быть, ежедневное пробуждение в этом существовании в конце концов его измотало. Кто мог его за это винить? В любом случае, скоро он обретет покой». Кристофер взял пистолет и нацелил ему в сердце, не дрогнув.

— Именно.

— Знаешь, сынок, я не понимаю, почему ты идешь ради нее на такие хлопоты. Она была всего лишь сукой.

Кристофер ничего не ответил и был поражен тем, что не почувствовал накатившего гнева. Он продолжал смотреть на Леопольда, изучая его изысканную одежду, решительную осанку, его ярко сияющие ледяные зеленые глаза.

Леопольд сделал шаг к нему, и теперь между ними оставалось всего пара футов.

— Хочешь воздать своей матери должное, которого она заслуживает, Кристофер? — спросил он с дружелюбной улыбкой. И сделал еще один шаг ближе. — Ты должен знать, что даже у нее были свои достоинства, в своем роде. Например, когда она брала меня целиком в рот, я видел рай. Она сосала мне так, будто заглатывала мою душу. — На его лице появилось мечтательное выражение, словно он заново переживал это воспоминание. — Правда, сынок, тебе стоит ею гордиться. А когда я вставлял ей в задницу… О Господи, как же она обожала, когда я вставлял ей в задницу. Она получала от этого столько удовольствия, что мне приходилось зажимать ей рот, чтобы она не кричала слишком громко.

Кристофер улыбнулся.

— Значит, ты хочешь сдохнуть.

— Неважно, чего я хочу, Кристофер, сын мой. — Он подошел еще на шаг ближе. Пистолет коснулся его пиджака, прямо напротив сердца. Завороженный, Кристофер смотрел ему в глаза. В глаза человека, который вот-вот умрет. — Ты зашел так далеко. Ты гонялся за мной все эти годы. Убей меня сейчас.

Кристофер понял, что отец умрет с улыбкой на губах. И это его ничуть не удивило; возможно, он всегда знал, что именно таким будет его последнее воспоминание о нем.

— Как скажешь, папа, — ответил он. И всё же он стоял неподвижно, с поднятой рукой.

— Давай же. Разве ты не хочешь отомстить за память той шлюхи, что была твоей матерью?

(Стреляй, Кристофер. Стреляй в эту улыбку.)

«Да. И наконец я буду свободен». Но он не выстрелил, пока нет; он продолжал держать палец на спусковом крючке и еще немного подождал.

— Твоя мать никогда не переставала меня любить. Ты знаешь об этом? — Тон его отца был беззаботным, словно они дружески беседовали. — Даже после того, как я ее бросил, после того, как поимел с нее всё, что хотел. — Он рассмеялся, и его лицо было так близко к лицу Кристофера, что тот чувствовал запах виски в его дыхании. — Хочешь знать, почему я в этом так уверен?

(Почему он так уверен, Кристофер?)

— Потому что я встретил ее снова, сынок, несколько лет спустя, и она всё еще была безумно, нелепо влюблена в меня. Ах, твоя мать была идиоткой, скажу я тебе.

Кристофер не проронил ни слова. И ни о чем не спросил. Но все его внутренности перевернулись, словно его выбросило из мчащегося экипажа.

— Ты правда не знал об этом, сынок?

Тишина.

— Нет, полагаю, ты не знал. — Леопольд предвкушающе улыбнулся. — Но думаю, ты можешь себе представить, где я ее встретил. — Да. Он мог. Но не ответил. Его рука твердо держала пистолет. Он стоял неподвижно и перестал дышать. Леопольд спокойно продолжил: — В том самом борделе в Ковент-Гардене, сынок, в том самом. Ты ведь его помнишь? Довольно причудливое местечко, до того как ты его спалил. Ты проявил себя как весьма сентиментальный дурак в тот раз, Кристофер, уж прости, что указываю тебе на это. — Добродушный упрек, со снисходительностью зрелости к юности — или снисходительностью отца к собственному сыну. — Так или иначе, однажды я зашел туда, чтобы немного опустошить яйца, и кого же я там нахожу? Твою мать. Я узнал ее сразу, пусть она и была потасканной от всех тех мужчин, что трахали ее все эти годы. — Тон Леопольда был абсолютно спокоен, как если бы пистолет не был нацелен ему в сердце; как если бы он намеренно не провоцировал человека, державшего этот пистолет. — Я не хотел быть грубым и выбрал ее в ту ночь.

(Правда, Кристофер? Ты действительно хочешь это знать?)

— Но мне захотелось сделать нашу встречу немного более… ну, ты понимаешь… оживленной. Рассказать тебе как?

Глаза Кристофера привыкли к кабинету отца. За последние два месяца он часто здесь бывал. Он мог вспомнить каждое сказанное им слово, каждую улыбку. Но сейчас ему казалось, что он не здесь. Нет, он снова оказался в той комнате с обоями цвета охры и бежа.

— Я взял ее вместе с несколькими друзьями, которые были со мной.

Комната, которую Кристофер видел много лет назад. Он проснулся на кровати в той комнате, и там была девушка с пером. Перо…

— Не смотри на меня так, Кристофер. В ту ночь я не особо много делал. В основном я просто наблюдал за двумя другими, которые по очереди развлекались с ней, и давал им пару советов.

Цветок на ее платье покачивался в такт ее телу.

— Это было весьма забавно, сынок. Но не для твоей матери, полагаю. Она проплакала всё время.

(Не для твоей матери, Кристофер.)

— Я поистине насладился тем вечером в полной мере. — Его отец улыбнулся, и снова эта мягкость… Ах, эта мягкость. — Настолько, что два дня спустя я вернулся поискать ее, потому что, знаешь ли, мне захотелось повторения. Но когда я спросил о ней, мне сказали, что она там больше не работает, и никто не смог объяснить мне, как ее найти. — Он прищурился, посмотрел на него и попытался прочесть его мысли. Обнаженный ребенок перед своим отцом. — Но ведь шлюхи не прекращают работать, не так ли, сынок? Что с ней случилось?

(Что с ней случилось, Кристофер?)

— Она умерла?

Он ничего не ответил. Его хватка на пистолете стала крепче. Он вдавил дуло так глубоко в грудь отца, как только мог.

— Дай угадаю… она покончила с собой.

(Ты помнишь, что случилось с твоей матерью, Кристофер?)

Он никак не отреагировал. Даже не моргнул. Он бы не пошевелил и мускулом, даже если бы вся земля начала содрогаться. И всё же Леопольд кивнул, словно получил ответ.

— Ну разумеется, — пробормотал он. — Так я и думал. В конце концов, она всегда была неудачницей.

Кристофер прочистил горло, и это простое действие показалось ему самым трудным за всю его жизнь. Возможно, так оно и было.

— Я бы сказал, что мы действительно обсудили всё… папа, — произнес он безжизненно и устало, но наконец полный решимости положить конец этой истории. — Теперь я тебя убью.

Он уставился в глаза Леопольда, и они незаметно придвинулись ближе. Ствол пистолета еще сильнее вдавился в его плоть.

— Давай, стреляй, сынок.

Кристофер сглотнул слюну в пересохшем рту, сухом и шершавом, как земля в августе. Он снова подумал о своей матери, которая не была для Леопольда даже второй любовью, а лишь тысячной или миллионной. Его мать — она была ничем в глазах этого мира.

— Ну же, мальчик мой. Ты ведь не хочешь ждать, верно?

Рука Кристофера задрожала, и он посмотрел на нее так, словно она ему не принадлежала. «Мама, моя мама, моя израненная мама, моя убитая мама, я собираюсь отомстить за тебя».

— Нажимай на курок, ты, сын шлюхи.

Этот человек не опускал глаз. Он и только он уничтожил и убил мать Кристофера. Когда она взобралась на тот стул и просунула голову в ту петлю, Марта знала, что никто не будет по ней скучать; она знала, что никто не станет за нее мстить. «Но ты ошибалась, мамочка. — Кристофер до боли прикусил губу, чтобы отвлечься от боли, пронзающей грудь, желудок, голову и каждую клеточку его существа. — Ты хотела забрать меня с собой, но в конце концов моя жизнь послужит какой-то цели».

— Стреляй, сын мой. Отомсти за свою мать.

Да, время пришло. Убить его было правильно. Более того, это было необходимо. «Скоро весна, утёночек, — сказала ему Марта за несколько дней до самоубийства. — Скоро всё наладится».