Воспоминание — голос, погребенный под чувством вины — заговорил внутри нее: «Это была моя вина. Понимаешь? Если бы только я не убежал в тот день, я мог бы ее спасти».

— Пожалуйста, простите меня и не вините мою семью!

Ее плечи жалко сотрясались, а слезы пропитали легкую хлопчатобумажную ночную рубашку. Она обняла мужа, уткнувшись лицом в его грудь, и почувствовала, как он слегка вздрогнул.

— Кристофер, неужели вы не понимаете? Я бы сделала это, если бы могла, но я не могу! О Боже, простите меня… Я не могу этого сделать… не могу!

Ужас лишил ее рассудка, и она крепко вцепилась в него, словно ища защиты — цепляясь за что угодно, лишь бы не падать в бездну вечно. Отчаянный плач мешал ей сказать что-либо еще. В легких не хватало воздуха, и она делала долгие, мучительные паузы между вдохами. Ее голова прижималась к груди мужа в абсурдной мольбе об утешении.

Кристофер несколько мгновений стоял неподвижно, а затем убрал руки от стены и обнял ее за плечи. Одной рукой он гладил ее по волосам, осыпая легкими поцелуями ее макушку.

— Тс-с, — прошептал он. — Все хорошо. — Он медленно покачивал ее, мягко раскачиваясь. — Все хорошо, не волнуйся, — повторил он. — Не плачь.

Он продолжал баюкать ее и целовать ее волосы, пока ее плач не стих, на что ушла, казалось, целая вечность. И когда слезы наконец иссякли, Анна продолжала всхлипывать, жадно глотая воздух в его объятиях, в странном союзе жертвы и мучителя. Она не могла думать о последствиях своего отказа; ей хотелось забыть обо всем в этом несправедливом и успокаивающем тепле, которое, как она была уверена, будет преследовать ее на следующий день. Она не поднимала головы; она не была готова прочесть смертный приговор в его глазах.

(Что же ты натворила, Анна?)

Кристофер положил руку ей на щеку и приподнял ее лицо; их взгляды встретились.

— Анна, — прошептал он, склоняя голову и прикасаясь теплыми губами к ее щеке, охлажденной слезами. — Послушай меня. Сегодня ночью я довольствуюсь лишь несколькими поцелуями — что скажешь? Всего несколько ласк. Я не буду просить большего — я не сделаю тебе больно, нет… Я не стану заниматься с тобой любовью. — Он положил руку ей на спину и нежно обнял, ожидая ответа. — Ты сможешь это вынести?

Могла ли она? Смогла бы она стерпеть прикосновения такого чудовищного человека, готового угрожать ее семье — семье, которая любила его и каждый вечер принимала как родного сына? Могла ли она ублажать человека, который регулярно уничтожал слабых и невинных, как открыл ей Дэниел? Смогла бы она удовлетворить человека, который июльским днем повалил ее на траву, оскверняя ее мечты, насилуя ее воспоминания? Ощущая его губы на своей щеке и его обжигающий жар, прижимающийся к ней, она задавалась вопросом: «Смогу ли я?»

А какова была альтернатива? Снова вонзить кинжал предательства в спину своих близких?

«У меня есть второй шанс. Я могу сделать другой выбор. Как часто такое случается в жизни?»

— И вам этого будет достаточно? — спросила она шепотом.

— Да. — Он произнес это прямо ей в щеку, согревая ее лицо, и звук его голоса был едва ли громче вздоха. — Тебе не нужно бояться, понимаешь? Я не войду… я не войду в тебя.

— Вы мне не лжете?

— Нет. — Муж страстно выдохнул на ее кожу. — Клянусь Богом, Анна. Позволь мне просто обнимать и целовать тебя несколько минут… всего несколько минут… Ты не представляешь, как сильно мне это нужно.

Он повернул голову в сторону, ища ее губы. Анна не закрывала глаз, пока его рот касался ее губ. Она почувствовала его жар, а затем его язык, двигающийся медленно, нежно и властно одновременно. У нее свело живот, и она закрыла глаза. Спазм ужаса, или слезливого воспоминания, и чего-то еще, чему она не могла найти названия.

Кристофер целовал ее медленно, без агрессии. Он обнимал ее, а затем, переместив губы на ее кожу, спросил:

— Анна, я настолько тебе противен?

Она не ответила, но снова открыла глаза от его странного и печального тона. «Что с моим мужем? Почему он ведет себя так абсурдно, так непоследовательно?»

— Зачем… зачем вы со мной так поступаете? — спросила она шепотом.

— Это твоя вина, все твоя… — отчаянно ответил он, прижимаясь щекой к ее щеке. — Ты меня околдовала, и я не могу… — Его губы слегка коснулись ее, вызывая легкую дрожь. — Ты не знаешь… как сильно я этого хотел… как сильно, Боже мой…

Он снова поцеловал ее, и чувство головокружения заставило ее ухватиться за него, ее пальцы вцепились в его халат, чтобы удержаться на ногах. «О, этот человек так жесток», — напомнила она себе. Даже его поцелуи были жестоки, потому что спазм в ее животе продолжал нарастать. Он поднимался в грудь и еще выше, прямо в мозг. Муж вернулся к ее губам, отвоевывая их, покусывая, прикасаясь к ним языком по всем краям. Его рука на ее затылке притянула ее к себе, полностью проникая языком в ее рот. Его стремительность потрясла ее; страх смешался с тем неопределимым чувством, но с каким именно? Что за щемящее тепло зарождалось в ее животе? Была ли это паника или ненависть? Что бы это ни было, оно заставило ее сказать ему:

— Кристофер… не надо…

— Пять минут… Пожалуйста, умоляю… всего пять минут…

Он прижал ее к стене, и Анна почувствовала, как что-то твердое прижалось к ее телу снизу, готовое поглотить ее. Она внезапно открыла глаза, подняв руки и вставив их между своей грудью и грудью мужа.

— Кристофер! — выдохнула она. — Кристофер, нет, не…

— Я поклялся… ты же знаешь… О, Анна, — хрипло произнес он. — Дай мне… минуту, всего одну…

Его дыхание пахло шоколадным печеньем и корицей; она почти чувствовала этот вкус, когда он слегка покусывал ее губы, мягко облизывал их, легко целовал.

— Твой запах… — пробормотал он, — твой запах сводит меня с ума… Что это? — Своими руками он прикасался к ее телу, груди, бедрам. Он прижался губами к ее шее, и она склонила голову, дрожа. «Со мной что-то не так, Боже мой».

— О, Анна, — прошептал он и провел одной рукой между ее ног, надавив на ткань ночной рубашки.

Нет, это неправильно.

— Нет… Кристофер!

— Ласка… — с трудом произнес он. — Это… просто ласка…

«Это? Это он называет „ласками“? О Боже, Боже… Значит, вот как он намерен подтвердить мое подчинение. Доставив мне удовольствие, заставив меня откликнуться». Ей стало жарко, дыхание перехватило, сердце бешено заколотилось. Ей было страшно, а он был гораздо крупнее нее и куда более диким. И все же… и все же действительно бывали моменты — те проклятые моменты, когда ей приходилось останавливаться и рассеянно смотреть на него против своей воли, — когда он казался почти нежным, и когда на долю секунды его глаза менялись. В такие моменты его серьезное лицо светлело, глаза становились по-детски беззащитными, даже скорбными. Но в нем не могло быть ничего хорошего — она, должно быть, ошибалась на этот счет. Чувство, совершенно не подкрепленное логикой, не могло перевесить тысячу доказательств его злой души. Кристофер нависал над ней. Он возвышался над ней своей массивной силой, своим жаром, сладким, свежим запахом своей кожи. И все же, как бы абсурдно это ни было, его вынужденные ласки оказались деликатными и не вызывали отторжения, несмотря на панику от осознания того, что это неправильно.

(Неужели ты больше не помнишь, кто этот человек, Анна?)

«Боже, помоги мне». Она почувствовала, как ее самая интимная часть тела выделяет жидкий жар, пока его рука терлась о ее ночную рубашку. «Нет, нет, ткань испачкается, — бессвязно подумала она. — Я не могу испачкаться, не могу…» И все же, помимо тревоги, было чувственное удовольствие, которое она не могла игнорировать. Ее разум и тело были двумя разными сущностями, каждая из которых боролась за свои, несовместимые цели.

— О, дорогая, моя любимая… — шептал он ей, целуя за ушком, нежно облизывая ее и медленно приподнимая пальцем ночную рубашку в ее поисках.

«Нет, там я влажная… Тебе нельзя, не надо…»

— Нет, нет, Кристофер! — Она попыталась остановить его руку, но он был сильнее и дотянулся до нее. Он прикоснулся к ней там, где ей было горячее всего, где это было непристойнее всего.