Стыд заставил ее опустить голову, но тело, казалось, не испытывало никаких угрызений совести. Оно хотело большего; оно хотело предать ее, потому что ее муж выбрал самый жестокий и сладкий способ доказать, насколько сильно она принадлежит ему, насколько неразрывно с ним связана. Анна не сдавалась; она не могла сдаться. Она плотно сжала ноги.

— Позволь мне приласкать тебя, пожалуйста, — умолял он ее. — Не прячься, любовь моя.

Он приблизился к ее губам, приподнимая ее униженное лицо, и начал стягивать ночную рубашку. «Он хочет раздеть меня?» — в смятении подумала Анна.

— Нет! — В испуге она отстранилась, накрыв его руки своими и открыв глаза.

Кристофер опустил лоб, чтобы коснуться ее лба.

— Я просто хотел… прикоснуться к тебе, — произнес он, с трудом подбирая слова. — Не говори мне «нет», Анна, не надо… Всего несколько ласк… пять минут. Одну минуту… одну, пожалуйста, всего одну… — Он снова поцеловал ее и отпустил ночную рубашку, которая упала обратно к ее ногам. — Идем, — сказал он, взяв ее за руку и потянув к кровати.

(В постель, Анна. Он хочет тебя в постели. И ты знаешь, что он сделает с тобой, когда окажется там, не так ли?)

Анна не двинулась с места; она не ляжет перед ним, словно добыча, чтобы его челюсти могли ее сожрать. Ему претила та паника, которая наполняла ее и ослепляла.

— Что?.. Не надо…

Он снова приблизился к ее губам.

— Я просто хочу обнять тебя, Анна, просто обнять, — прошептал он. Он поцеловал ее в шею, дыша на нее. — Всего несколько мгновений рядом с тобой…

Он немного согнул колени и без усилий поднял ее на руки. Анна оказалась прижатой к его груди, в ловушке его объятий.

(Скажи «нет». Попроси его уйти. Сейчас же.)

Страх колотился в ее теле и голове. Его жар окутал ее. Она слышала биение его сердца и вдыхала его запах. Она закрыла глаза и не сказала «нет».

Он опустил ее на середину кровати и снял рубашку. И когда он лег рядом с ней, его грудь была обнажена.

— Как ты прекрасна, Анна, — прошептал он, поглаживая ее живот рукой. — Как ты прекрасна, моя дорогая.

Тепло его кожи заставило ее вздрогнуть, и в ее голосе послышались слезы.

— Кристофер, пожалуйста, я…

— Нет, не бойся. — Он поцеловал ее в губы, медленно поглаживая ее волосы. — Я просто хочу обнять тебя… всего на мгновение…

Анна осталась лежать на спине, но он… он снова начал снимать с нее ночную рубашку, и… О Боже, нет, неужели он действительно хочет увидеть ее обнаженной?

— Нет, Кристофер… — Она закрыла глаза руками, не зная, что делать. Могла ли она отказаться? Вдобавок к панике — и, возможно, ненависти, подумала она — у нее возникла нелепая, неожиданная мысль: «А что, если он не найдет меня красивой?» — Не раздевайте меня, не…

— Тс-с… подожди… — Муж подался в сторону и задул свечу. Однако коварный лунный свет проникал в окно. Света все еще было достаточно, чтобы они могли разглядеть очертания своих тел. — Так лучше? — спросил он с нежностью, от которой у нее все сжалось внутри. Он прижался губами к ее уху, возобновляя ласки между ее робко сжатых бедер. — Не стыдись, Анна… Ты очень красива…

«Красива ли я?» — в смятении подумала она.

— Ты действительно этого не знаешь, не так ли, моя дорогая?

Он поцеловал ее лицо и шею. Его язык скользнул по ее коже. Он сдвинулся, чтобы оказаться на ней, проскользнув между ее ног. Внезапно его тело оказалось сверху, и ощущение его тяжести наполнило Анну страшным воспоминанием, которое она не могла прогнать. Она вздрогнула и вскинула руки, защищаясь, но он прижал их к ее груди, чтобы удержать.

— Анна, я поклялся, — напомнил он ей, его голос был мягким, но твердым. — Я не зайду дальше — ты должна мне верить. Я просто хочу сделать тебе приятно, только и всего… — Он поцеловал ее лицо, слегка царапая щетиной. — Дай мне почувствовать твою кожу… всего на минуту, на мгновение…

Он продолжал мягко и сладко ласкать ее, и Анна тяжело дышала, пытаясь двигаться в такт его ласкам. Его тело лежало на ней, но не давило своей тяжестью. Неожиданно легкий и неожиданно оберегающий, он снова начал водить по ней рукой. Медленно он приподнял ее ночную рубашку, обнажая ее сокровенное место, а затем поднял ее еще выше, чтобы показать ее пупок и живот.

— Раздвинь немного ноги. Позволь мне побаловать тебя, — приказал он. Она повиновалась. — Вот так, вот так. Хорошо… — Его пальцы пробрались в тесное пространство под ночной рубашкой. Он прикасался к ней, выписывая маленькие круги, двигаясь ритмично и деликатно. Он поцеловал ее в губы, пока его прерывистое дыхание ласкало ее кожу. — О, Анна… твой вкус… — Он задрал ночную рубашку, обнажив ее грудь. Затем он снял ее.

Она была обнаженной под ним, прикрытая лишь его телом. Ей было и страшно, и стыдно — не что-то одно. О, почему она не вспоминала, кто этот человек? Почему у нее возникало это томящее чувство в животе, в груди и в голове каждый раз, когда он прикасался к ее коже?

— Не смотрите на меня, — прошептала она, заливаясь краской, чувствуя себя слишком виноватой, чтобы открыть глаза. — Пожалуйста, не…

— Я не вижу… Я ничего не вижу… — Он взял ее за руку и нежно поцеловал ладонь. — Анна, я так тебе противен? — спросил он шепотом. — Разве ты не погладишь меня по лицу?

Тяжело дыша, Анна открыла глаза. В полумраке из-за ран он казался почти милым и беззащитным. Он попросил ее о ласке: был ли это приказ? Или мольба? Он беспомощно смотрел на нее. Она набралась смелости и впервые прикоснулась к нему. Со странным трепетом она ощутила шероховатость его щеки, нос, распухший от удара, и его волчьи глаза, которые отличали его и метали искры даже в темноте.

— А поцелуй… Подаришь мне поцелуй, Анна?

Робко, она поцеловала его в лицо, в губы и в уголки глаз. У нее не хватило смелости лизнуть его кожу, но ей хотелось попробовать ее на вкус, узнать, звучит ли она мятой и корицей, как его поцелуи. Она не смогла; она и так зашла слишком далеко, и ей пришлось подавить нелепый порыв, который побуждал ее приласкать его, прикоснуться к нему и доставить ему удовольствие — то удовольствие, которое он дарил ей. Анна смутно представляла себе сожаление и стыд, которые последуют за этим, и все же она не могла остановиться, крепко прижимаясь к нему. Она касалась его тела, которое обычно так пугало ее, его плеч, его бедер, его груди.

— О, Анна… Анна, любовь моя… — В голосе мужа зазвучали новые, уязвимые нотки, и он повернулся, чтобы поцеловать ее, поиграть с ее языком и бросить ей вызов в сладкой и яростной битве. Он положил руку ей на грудь, и Анна почувствовала его тепло, стыд и несправедливость происходящего. Но он целовал ее, а она — почему она чувствовала себя так уютно под его телом? Почему она испытывала это напряженное удовольствие, словно в ожидании чего-то? Почему рот ее мужа оказался на ее груди?

Она прикрылась руками, но протестовать не стала. Она не возражала даже тогда, когда он облизывал ее пальцы, пока его ласки заставляли ее таять, пока он брал одну из ее рук и прижимал к своей щеке. Она не протестовала даже тогда, когда губы мужа целовали ее сосок. Он начал нежно сосать его, мягко щекоча, как будто имел на это полное право.

(Видишь его, Анна? Видишь, как он забирает у тебя все?)

Ошеломленная, она позволила его губам воспламенить ее кожу и позволяла ему прикасаться к себе снова и снова — «Как я посмотрю ему в глаза завтра?» Это были только поцелуи и ласки — так он ей сказал — и она должна была с этим смириться, не так ли? Она должна была — она не могла ничего с этим поделать…

— О, Крис, Боже мой… — произнесла она, когда он деликатно ущипнул ее чувствительную кожу. Она прикусила губы. Удовольствие, стыд… Нет, нет, она должна была все это закончить. «Я должна попросить его остановиться прямо сейчас», — поклялась она. — Крис… пожалуйста…

— Анна, как долго… как же долго я мечтал о тебе, — прошептал он, продолжая целовать ее, опускаясь все ниже, к ее пупку, и он вылизывал ее кожу, дразня безжалостной нежностью, разжигая ее жар и вызывая стоны. «О, Мэгги, — подумала она, пока влажные ласки ее мужа непристойно отдавались эхом. — Мэгги, прости меня».