Одно сообщение Нортану: «Взяли. Тварь без языка, но живая. Выезжаем».

Ответ приходит через минуту. Одно слово: «Жду».

Я смотрю на ночное небо. Там, далеко, моя принцесса, наверное, уже спит — и не знает, что сегодня её прошлое навсегда лишилось голоса. Что та, кто сломала её, больше никогда не сможет произнести ни одного слова: ни проклятия, ни лжи, ни молитвы.

Только кровь. Только тишина.

И это справедливо.

Мири

Три дня спустя.

Я сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела, как солнце медленно поднимается над Мортвеном. Три дня. Три дня с тех пор, как всё закончилось. С тех пор, как Джорджина Рейнхарт перестала быть угрозой.

Нортан рассказал мне всё. Не сразу, не в деталях, но достаточно, чтобы я поняла: она больше никогда не выйдет на свободу. Её посадили в специальный изолятор, созданный «Солнечным Сплавом» для особо опасных преступников: ни магии, ни связей, ни последователей — только стены, охрана и вечность в одиночестве.

Культистов разогнали. Тех, кто был на той встрече, арестовали. Остальные, если и уцелели, предпочли тихо исчезнуть из Вельдиса и Кон-Джерси. Никто больше не осмеливался даже шептаться о «чистоте крови» и «скверне». Баланс был восстановлен.

Мы с мамой всё это время не выходили из дома. Нортан запретил — на всякий случай. Но я и не спорила. Я больше не была той безрассудной девчонкой, которая готова лезть в пекло ради правды или мести. Во мне теперь жила Анхея. И каждая моя мысль, каждое движение были подчинены одной цели: защитить её.

Я даже не хотела думать о том, какой опасности могла бы подвергнуться моя жизнь и жизнь тех, кого я люблю, если бы Коул и Нортан не справились. Если бы Джорджина успела… Нет. Я отгоняла эти мысли. Всё позади. Мы в безопасности.

Но были те, для кого безопасность оказалась иллюзией.

Лина.

Она приехала вчера вечером. Просто появилась на пороге — бледная, с огромными глазами, в которых застыла такая боль, что у меня сжалось сердце. Мы обнялись, и я чувствовала, как она дрожит. Не от холода — от чего-то другого. От страха? От отчаяния?

Я поселила её в голубой гостиной, напоила чаем, укутала в плед. Мама, увидев её, только вздохнула и молча принесла своё знаменитое печенье. Иногда слова не нужны.

А сегодня утром мы лежали на моей огромной кровати, как в старые добрые времена, и говорили. Говорили обо всём, что произошло. О том, что теперь, когда главный враг повержен, остались только мы и наши собственные демоны.

— Знаешь, — сказала Лина, глядя в потолок. Её голос звучал глухо, будто издалека. — Кажется, я хочу начать новую жизнь.

Я повернула голову, всматриваясь в её профиль. Острый, красивый, но такой напряжённый.

— Новую жизнь? — переспросила я.

— Если я продолжу то, что есть сейчас, — она сделала паузу, сглотнула, — я правда сойду с ума.

Я села на кровати, поджав под себя ноги. Рука инстинктивно легла на живот, где Анхея тихо шевелилась, прислушиваясь к нашему разговору.

— Я понимаю тебя, — сказала я мягко. — После всего, что было… Но как же Коул?

Лина закрыла глаза. Длинные ресницы дрожали, выдавая внутреннюю борьбу.

— Мири, с ним всё сложно, — наконец выдохнула она. — Я осознала одну вещь. Страшную.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Я ждала.

— Я нахожусь в очень абьюзивных отношениях, — произнесла она, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду. — Он не изменится никогда. А я… я не хочу быть созависимой.

— Лина…

— Он отрезал моей матери язык, Мири, — перебила она, и в её голосе появились слёзы. — Ты понимаешь? Не просто арестовал. Не просто посадил в тюрьму. Он взял нож и отрезал ей язык. Своими руками.

Я молчала. Я знала эту историю. Нортан рассказал мне, стараясь смягчить детали. Но Лина, видимо, знала всё.

— Моя мать — чудовище, — продолжала она. — Я это понимаю. Она желала смерти тебе, твоему ребёнку, всем нам. Она, возможно, поступила бы так же, будь у неё власть. Но в моей жизни… Я просто меняю одного монстра на другого.

Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Просто лежала и смотрела в потолок, позволяя им течь.

— Коул пока ко мне относится хорошо, — голос её дрожал. — Он любит меня. По-своему. Так, как умеет. Но я знаю, на что он способен. Я видела это. И если однажды я перестану быть для него «своей», если я сделаю что-то не так… Он не пощадит меня.

— Лина, — я взяла её за руку. Её пальцы были ледяными. — Он любит тебя. Правда любит.

— Любит, — эхом отозвалась она. — Как собственность. Как вещь. Как самую дорогую игрушку в своей коллекции. Но игрушки надоедают, Мири. Игрушки ломаются. Игрушки выбрасывают.

Я не знала, что сказать. Потому что в её словах была правда. Горькая, страшная, но правда. Я видела Коула в деле. Я понимала, на что он способен. И да, он был хищником. Хищником, который приручил свою добычу.

— И что ты хочешь делать? — спросила я тихо.

Лина повернула голову и посмотрела на меня. В её глазах, мокрых от слёз, горела решимость. Та самая, которую я когда-то видела в ней, когда она ещё была сильной, независимой, готовой бороться.

— Бежать, — сказала она просто. — Да так далеко, как только смогу. Ведь я знаю: он ни за что не оставит меня, если я попрошу.

В комнате повисла тишина. Только наше дыхание и далёкий крик птицы за окном.

Я смотрела на неё — на свою лучшую подругу, прошедшую через ад, предательство, смерть близких, и вышедшую с другой стороны сломленной, но не уничтоженной. И во мне поднималась волна странного, горького восхищения. Она решилась. На то, на что мало кто решается. На побег от любви, которая убивает.

— Ты уверена? — спросила я шёпотом.

— Нет, — честно ответила она. — Но если я не сделаю этого сейчас, то уже никогда не сделаю. Я просто… растворюсь в нём. Потеряю себя окончательно.

Она села на кровати, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Посмотрела на меня, и в её взгляде была мольба.

— Поможешь мне, Мири?

Я замерла. Помочь ей сбежать от Коула Эрскена. От человека, который спас нас всех. От человека, который уничтожил Джорджину. От человека, который, по сути, был правой рукой Нортана.

Но я смотрела в глаза Лины и видела в них ту же боль, что когда-то жила во мне. Ту же потребность вырваться из клетки, даже если клетка позолочена, даже если дверца открыта, даже если хозяин ласков.

— Как? — спросила я.

Лина выдохнула с таким облегчением, будто я сняла с неё тонну груза.

— Я не знаю, — призналась она. — Но ты умная. И… у тебя есть доступ к деньгам, к документам, к транспорту. Если кто и может помочь мне исчезнуть, то только ты.

Я смотрела на неё и понимала, что впутываюсь в очень опасную игру. Если Коул узнает… Если Нортан узнает… Но разве я могла отказать? Разве могла смотреть, как лучшая подруга медленно умирает в золотой клетке, и ничего не делать?

— Мне нужно подумать, — сказала я осторожно. — Придумать план. Так, чтобы никто не догадался. Особенно Коул.

Лина кивнула. В её глазах зажглась надежда — хрупкая, как стекло.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

Я обняла её. Крепко, как в детстве, когда мы делились секретами и верили, что дружба может всё.

— Только обещай мне одну вещь, — сказала я ей в плечо.

— Всё, что угодно.

— Если ты уйдёшь, — я отстранилась и посмотрела ей в глаза. — То уйдёшь по-настоящему. Не оглядываясь. Не возвращаясь. Иначе он найдёт тебя. И тогда будет поздно.

Лина сглотнула, но не отвела взгляда.

— Обещаю.

Мы сидели на кровати, две женщины, связанные общей историей, общей болью и общей тайной. А за окном поднималось солнце, освещая Мортвен — крепость, которая стала моим домом. И где-то там, в её недрах, сидел Коул, даже не подозревая, что его принцесса планирует побег.

Мне было страшно. Мне было жаль Лину. Мне было жаль даже Коула, в какой-то степени. Но я знала одно: если она решила уйти, я помогу. Потому что настоящая дружба — это не только радость. Это ещё и готовность рискнуть всем, чтобы спасти.