Он там. Привязанный к металлическому стулу. Ант. Его лицо - сплошной синяк, губа рассечена, один глаз заплыл. Он постарел лет на десять за те несколько дней, что провел здесь. При виде меня он издаёт тихий, животный звук, полный ужаса.

— Привет, Ант, — мой голос звучит почти ласково. — Как настроение?

Он пытается что-то сказать, но получается лишь мычание. Я подхожу ближе, любуясь картиной.

— Знаешь, я давно усвоил простое правило, — говорю я, расхаживая перед ним. — Никто не смеет обижать того, кого я выбрал. Никто. Тот факт, что Лина сама тебя бросила, к сожалению, не спасает твою задницу. Ты успел её обидеть. Причём не раз. А за это нужно платить.

Я подхожу к старому дубовому верстаку, на котором аккуратно разложен мой чемоданчик с инструментами. Не те, что для работы. Другие. Личные. Я открываю его с нежным щелчком.

— И как же тебе не повезло, — продолжаю я задумчиво, перебирая содержимое, — встретить на своём пути именно меня.

— П-почему? — Выдыхает он, и в его глазах стоит чистейший, неразбавленный ужас. — Она... она никогда мне не была нужна! Она сука! Тварь! Она сама ко мне лезла!

Я замираю. Медленно поворачиваюсь к нему.

— Что? — Мой голос тих, как шипение змеи.

— Я сказал! Лина - сука! Она использовала меня, чтобы досадить Мири! Она...

Он не успевает договорить. Моё спокойствие, всегда такое железное, лопается.

— Никто. Слышишь? Никто не смеет так говорить о том, что принадлежит мне. Никто не может её обижать. Только я. Я один имею на это право.

Я срываюсь с места, и моя рука со всей силы обрушивается на его лицо. Раздается глухой, костный хруст. Он захлёбывается криком, кровь брызгает из носа.

— Молчи, — шиплю я, и в голове у меня белая пелена ярости. — Ты не имеешь права даже думать о ней в таком ключе. Ты никто. Пыль. Игрушка, которой мне наскучило играть.

Я возвращаюсь к верстаку и беру первую попавшуюся под руку вещь. Массивную отвёртку с прорезиненной рукоятью. Она такая тяжёлая, такая... основательная.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Ант? — Спрашиваю я, подходя к нему снова. Он забивается в кресле, пытаясь отодвинуться, но это бесполезно. — У тебя бездарная жизнь. И сейчас она закончится так же бездарно.

Я приставляю остриё усовершенствованной отвёртки к его ладони, прикованной к подлокотнику. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными слёз.

— Нет... пожалуйста... нет...

— Да, — мягко отвечаю я. И с силой, всей тяжестью своего тела, начинаю продавливать сталь в его плоть.

Его крик - это не просто звук. Это симфония. Он бьётся в конвульсиях, но крепления держат. Я медленно, с наслаждением, проворачиваю отвёртку, чувствуя, как рвутся связки, дробится кость. Для меня это... медитация. Очищение. Игра, в которой я единственный игрок с правом хода.

За каждый его всхлип, за каждую мольбу я бью его по лицу. Методично. Больно. Он быстро перестаёт говорить связно, лишь хрипит и захлёбывается кровью.

Но даже это скоро начинает надоедать. Примитивно. Без изюминки. Он и умирает так же примитивно, как и жил.

Я бросаю окровавленную отвёртку. Она с грохотом падает на каменный пол. Затем я нахожу то, что нужно. Массивную кувалду. Просто. Эффективно. Без изысков.

Он уже почти без сознания. Я поднимаю молот.

— Бездарность, — произношу я последнее слово в его адрес.

Удар. Глухой, тяжёлый. Второй. Третий. Потом я уже не считаю. Просто работаю, пока не останавливается это противное хрипение, а его голова не превращается в нечто бесформенное и мокрое.

Я отступаю на шаг, тяжело дышу. Запах крови и смерти заполняет подвал. Руки дрожат, но не от ужаса, а от адреналина. От удовлетворения.

Да. Бездарная жизнь. Бездарная смерть.

Я смотрю на эту картину ещё несколько минут, запоминая детали. А потом принимаюсь за уборку. Всё должно быть чисто. Аккуратно. Как учила бабушка.

Ведь скоро здесь будет жить Лина. И я не хочу, чтобы её что-то беспокоило.

Нортан

Мири вздрагивает, когда слышит безэмоциональный сигнал моего главного коммуникатора. Система слежения, запущенная после того звонка.

Поднимаю устройство. На экране мигает координатор. Захолустный городишко на самой окраине - идеальное место, чтобы залечь на дно. Как предсказуемо, Вейн. Думал, я не стану искать в таких помойках.

В груди что-то холодное и тяжёлое щёлкает на место. Время пришло.

Моя любимая стоит у окна. Она смотрит на дождь, обняв себя за плечи, но в её позе читается не уязвимость, а собранная, напряжённая сила. Моя сила. Моя война.

— Мне нужно уехать, — говорю я, подходя к ней.

Она тут же оборачивается, глаза расширяются. «Нет», — читаю я в них прежде, чем она успевает что-то сказать.

— Нет, — выдыхает она, подтверждая мою догадку. — Я с тобой.

Качаю головой, касаюсь её щеки тыльной стороной пальцев. Её кожа - такой тёплый, такой хрупкий барьер между ней и миром, жаждущим её сломать.

— Ни за что на свете, — мой голос звучит тише, но твёрже. — Это не обсуждается. Он отчаянный и опасный. Я не буду рисковать тобой. Ни на секунду.

— А я буду рисковать тобой? — В её голосе проскальзывают стальные нотки, они заставляют мою кровь бежать быстрее. — Я не беспомощная девочка, Нортан.

— Знаю, — притягиваю её к себе, чувствуя, как её тело на мгновение сопротивляется, а затем обмякает в моих объятиях. — Ты моя воительница. Моё равновесие. И поэтому остаёшься здесь, в безопасности. Я должен сделать это. Один.

Она запрокидывает голову, глаза блестят. Гнев, страх, понимание - всё смешивается в них.

— Обещай, что вернёшься.

— Я всегда возвращаюсь к тебе, — это констатация факта. Закон вселенной. — Но пока меня не будет... Думай обо мне.

И я целую её.

Это не поцелуй на прощание. Это поцелуй-клятва. В нём вся моя ярость на Вейна, вся тоска по предстоящей разлуке, вся безумная жажда, которую только она одна может во мне разжечь. Я веду её назад, к стене, чувствуя, как её губы отвечают мне с той же яростной силой. Её пальцы впиваются в мои волосы, прижимая ещё ближе.

Мои руки скользят вниз, по её животу, чувствуя, как вздрагивает её плоть под тонкой тканью платья. Провожу ладонью между её бёдер. Она влажная. Горячая. Готовая. Её тихий стон в мои губы. Как же это заводит.

Опускаюсь перед ней на колени. Подол её платья шуршит, когда я задираю его. Мои глаза, полные обещания и тьмы, встречаются с её горящим взором.

— Я возьму с собой частичку тебя, — шепчу я, и мои пальцы зацепляют тонкое кружево её трусиков.

Она замирает, дыхание перехватывает. Медленно, не сводя с неё глаз, стягиваю их. Шёлк и тепло. Подношу к лицу, вдыхая её запах. Сладкий, дикий, единственный.

— Чтобы помнить, ради чего возвращаюсь, — говорю я, вставая и засовывая её бельё в карман плаща. Они горят там, как маленький тайный огонёк, о котором буду знать только я.

Она смотрит на меня, вся пылающая, с распухшими от поцелуев губами, с глазами, в которых теплится желание.

— Вернись, — снова выдыхает она, и в этом слове уже не страх, а приказ.

Провожу большим пальцем по её мокрой, возбуждённой плоти через ткань платья, заставляя её снова вздрогнуть.

— Всегда.

Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Остаться значит сдаться. Сдаться её желанию, своему желанию. Но сейчас требуется не страсть, а жестокость.

Магокар ждёт, его двигатель издаёт низкое гудение. Сажусь за управление, кладу руку на панель.

У меня есть план. И он начинается с того, чтобы напомнить одному глупому псу, что даже на отшибе его хозяин всегда найдёт его.

Магокар режет ночную тьму, оставляя за собой лишь разорванный ветер и тусклый свет звезд. Городишко впереди называется Гленмор. Захудалое место, где пыль пропитана безнадёгой. Полет занял меньше часа, но каждая минута тянулась мучительно. В кармане плаща по-прежнему горит тот шёлковый комочек, напоминая, ради чего всё это.