Мири

Тихий, солнечный день в Мортвене. Я сижу в небольшой гостиной на втором этаже — она выходит окнами на восточный сад. Воздух пахнет свежей выпечкой и воском для мебели. Спокойствие. Настоящее, глубокое — оно проникает в самые потаённые уголки души.

Люси оказалась милой девушкой, на вид ей лет двадцать пять, не больше. Светлые, аккуратно собранные в пучок волосы, умные серые глаза и лёгкие веснушки на носу. Она не суетлива, не навязчива, в её движениях чувствуется уверенность и желание помочь. Мы выделили для неё комнату в западном крыле, рядом с покоями доктора Арвина. Она уже успела осмотреться и тихо вписаться в наш распорядок.

— Госпожа Марго сказала, что вам стоит чаще отдыхать в положении полулёжа, — её голос мягкий, но убедительный. — Я могу принести ещё подушек?

— Спасибо, Люси, всё прекрасно, — улыбаюсь я. Искренне. Маме она понравилась с первой же встречи. А раз маме нравится, значит, и я могу ей доверять. В маминой интуиции я не сомневаюсь.

Нортан занят. С утра он в кабинете с Элриком, их голоса доносятся сквозь толстую дверь ровным, деловым гулом. Я не стану его отвлекать. У него сейчас важная встреча с правительством. Он сказал, что нужно «расставить точки над i». Я не спрашивала подробностей. Доверяю.

Вместо этого беру коммуникатор. Набираю Лину. После того интервью, после наших слёз и того хрупкого понимания, что возникло между нами, я чувствую, будто с плеч свалилась огромная тяжесть. Будто жизнь и правда теперь может быть нормальной. Простой. С подругами, разговорами, планами.

Связь устанавливается почти мгновенно.

— Лина. Привет, ты как?

— Мири! — Её голос звучит светло, почти без прежней металлической нотки. — Я... я хорошо. Неожиданно хорошо. Коул... он всё ещё в поисках, но... я не знаю, всё как-то по-другому.

Она рассказывает о нём без прежней драмы, с каким-то новым, усталым принятием. И о том, что поиски Джорджины идут полным ходом.

— Слушай, а не хочешь приехать в гости? — спрашиваю я, неожиданно даже для себя. — На выходные. Чтобы побыть вместе. Без камер, без интервью. Просто... поговорить. Как раньше.

Молчание на том конце провода. Задумчивое.

— Да, — наконец говорит Лина, и в её голосе слышится лёгкое, почти детское облегчение. — Да, я хочу. Очень.

— Отлично! Приезжай завтра вечером. У нас тут мама печенье печёт, фильмы старые смотрим... Будешь как дома.

— Спасибо, Мири. За... за всё.

Мы заканчиваем разговор, и внутри расцветает тёплый, нежный бутон надежды. Напряжение между нами потихоньку испаряется. Мы больше не те девочки, что болтали о платьях. Но, может быть, теперь мы сможем начать всё заново. Как две взрослые женщины, знающие цену ошибкам и потерям.

Я нахожу маму на кухне. Она стоит у стола, замешивает тесто для очередного кулинарного эксперимента. Руки в муке, на лице — сосредоточенное и в то же время безмятежное выражение.

— Мама, Лина завтра приедет. На выходные.

Она поднимает на меня взгляд, и в её глазах нет ни удивления, ни осуждения. Только мягкое понимание.

— Хорошо, доченька. Комнату ей приготовим в голубой гостиной? Там светлее.

— Ты не против? — Произношу я, хотя уже знаю ответ.

— Против? — Она отряхивает ладони от муки и подходит, чтобы обнять меня за плечи. — Лина — такой же ребёнок, как и ты. Заблуждалась. Ошибалась. Платила за чужие грехи. Кто мы такие, чтобы её судить?

Её слова - бальзам. Простой, мудрый, материнский. Да, мы обе ошибались. И обе за это заплатили. Теперь, может быть, пора строить что-то новое. Из обломков.

Люси, тем временем, носится со мной как с маленькой. Приносит травяной чай, поправляет плед на моих коленях, тихо напоминает о времени следующего приёма витаминов.

— Раз уж вы в положении, госпожа Мири, вы должны быть полностью удовлетворены, — говорит она с такой серьёзностью, что я не могу сдержать улыбку.

— Что ж, не имею права возразить такому профессионалу, — подыгрываю я.

Наступает вечер. Мы с мамой устроились в малой гостиной с огромным экраном. Запах свежеиспечённого печенья с корицей витает в воздухе. Мы уже выбрали старый, дурацкий романтический комедийный фильм, который любили смотреть, когда я была подростком. Готовы погрузиться в сладкую, бессмысленную ностальгию.

И тут сквозь стёкла окон доносится низкий, нарастающий гул.

Мы с мамой переглядываемся и одновременно подходим к окну.

На главный внутренний двор Мортвена, на гравийную площадку, которую обычно использует Нортан, мягко, почти бесшумно приземляется магокар. Но не частный. Государственный. Длинный, чёрный, полированный до зеркального блеска, с матовыми стёклами и знаком правительственной службы на борту.

У меня перехватывает дыхание.

Дверь отъезжает в сторону. Из машины выходит мужчина в строгом тёмно-синем костюме. Высокий, седовласый, с осанкой, которая даже на расстоянии кричит о власти. Я видела это лицо на экранах, на официальных портретах в государственных учреждениях.

Президент. Лорен Сноу.

За ним, поспешно, почти спотыкаясь, выходит вице-президент Грейсон. Его обычно надменное лицо сейчас кажется серым, сжатым, как бумажный шарик.

— Боже правый, — тихо выдыхает мама, — вот это дела…

Слуги, которых Нортан держит для представительских функций (и которые, как я подозреваю, являются его бывшими бойцами в дорогих ливреях), уже выходят навстречу. Их движения чёткие, почтительные, но без и тени подобострастия. Они просто выполняют свою работу — встречают ожидаемых гостей.

Прибывших провожают к главному входу. Их шаги теряются в глубине замка. Они направляются в кабинет Нортана.

Сердце начинает колотиться где-то в горле. Тревога? Нет, скорее острое, жгучее любопытство. И какое-то тёмное, непонятное предчувствие.

— О чём они там разговаривают с самим президентом? — шепчу я, больше себе, чем маме.

Мама хватает меня за руку.

— Мири, не ходи туда. Это не наше дело. Пусть мужчины разбираются.

Но её слова звучат где-то далеко. Во мне просыпается не та Мири, что боялась каждой тени, а та, что сражалась, та, что дала интервью на всю страну. Та, что имеет право знать.

— Мама, я не могу просто сидеть и ждать, — говорю я твёрдо, высвобождая свою руку. — Это мой дом. Моя жизнь. И всё, что происходит здесь, касается и меня, и нашего ребёнка.

— Доченька, подумай…

Но я уже поворачиваюсь и иду к двери. Решение принято. Разве можно остановить меня, если я уже что-то решила? Я чувствую, как ребёнок внутри меня словно затихает, прислушиваясь к моей решимости.

Иду по знакомым коридорам. Каменные стены, казавшиеся такими гостеприимными утром, теперь дышат холодной, древней силой. Воздух становится тяжелее с каждым шагом. Я подхожу к массивной двери кабинета Нортана.

Из-за неё не доносится ни звука. Абсолютная, неестественная тишина.

Я глубоко вдыхаю, собираю всю свою смелость — ту, что выстрадала, ту, что выковала в боли и потере — и толкаю тяжёлую дверь.

И замираю.

Кабинет поглощён тьмой — живой, плотной, пульсирующей. Она струится по стенам, клубится у потолка, заполняет каждый угол, оставляя лишь небольшой островок света в центре — прямо перед массивным столом Нортана.

И в этом свете — кошмар.

Президент Лорен Сноу не стоит. Он висит в воздухе, в метре от пола. Его ноги беспомощно дёргаются, из горла вырываются хриплые, захлёбывающиеся звуки. Вокруг его шеи, груди, конечностей обвились толстые, жилистые щупальца чистейшей тени. Они не душат его, нет. Они демонстрируют. Удерживают. Как насекомое, наколотое на булавку коллекционера.

А перед столом, на коленях, в унизительной, жалкой позе, стоит вице-президент Грейсон. Его дорогой костюм помят, лицо залито слезами и соплями. Он что-то бормочет, молит, его руки сложены как для молитвы.

И Нортан.

Он сидит в своём кресле, откинувшись на спинку. Одна рука лежит на столе, пальцы расслаблены. Вторая поднята, и именно её пальцы, согнутые в странной, властной конфигурации, держат президента в воздухе. Его лицо абсолютно спокойно. Серебряные глаза смотрят на Сноу без гнева, без злорадства.