В переулке воцаряется тишина. Только их прерывистое дыхание и далёкий гул музыки из клуба.

Я стою между ними, не тронутая, безупречная в своём чёрном платье. Поправляю непослушную прядь волос. Потом медленно оглядываю их обоих — Логана, прижатого к стене немой силой, и Кая, смотрящего на меня с потрясением, в котором ещё не угасла злоба.

— Мальчики, — мой голос звучит тихо, но угрожающе. — Какая невоспитанность. Шуметь. Пачкаться.

Делаю паузу, давая им осознать своё положение. Они не могут пошевелиться. Моя воля держит их, как булавки бабочек.

— Кажется, вы оба забыли, с кем имеете дело. Забыли, кто здесь устанавливает правила. — Я подхожу сначала к Логану. Провожу пальцем по его испачканной щеке. Он смотрит на меня расширенными от страха и обожания глазами. — Мой послушный пёсик, решивший огрызаться на другого пса. Разве так можно?

Потом поворачиваюсь к Каю. Он пытается высвободиться, по его лицу бегут судороги усилия. Бесполезно.

— А ты… ревнивый щенок, который лезет в чужую миску. Это тоже нехорошо.

Отступаю на шаг назад, окидывая их взглядом разочарованной хозяйки.

— Мне кажется, вам обоим нужен урок. Напоминание о том, кто в этом городе — настоящее тёмное божество. А кто всего лишь щенки, которых можно приласкать… или наказать.

Позволяю уголкам губ чуть приподняться.

— Вы оба так жаждали моего внимания. Так хотели доказать свою силу. Что ж… сегодня вы его получите. Полностью. Безраздельно. — Мой взгляд становится тяжёлым, властным. — Я покажу вам, как настоящие тёмные ведут себя. И как они… наказывают непослушных.

Я вижу, как по их спинам пробегает одновременная дрожь. Но это уже не дрожь ярости. Это трепет. Смесь ужаса и того самого, порочного, животного возбуждения, которое я умею вызывать так хорошо.

— А теперь, — произношу, наконец отпуская невидимые путы, но не ослабляя магического давления, заставляющего их чувствовать каждый мой вздох. — Поднимитесь. Приведите себя в порядок. И будьте готовы. Вечер только начинается. И он будет… поучительным.

Я разворачиваюсь и делаю шаг в сторону выхода из переулка к спорткару, не оборачиваясь. Знаю, что они последуют. Потому что теперь они осознали. Они дрались за кость. Но я та, кто держит поводок. И только мне решать, стоит ли их накормить… или просто научить хорошим манерам.

Мири

Солнце льётся в окна комнаты мамы широкими, тёплыми полосами, ложась на ковёр узорами из света и тени. Мы лежим с ней на большой, мягкой кровати, уткнувшись головами в одну подушку, как делали, когда я была маленькой — как подружки, делящиеся самым сокровенным. Между нами — чашка остывшего чая и полная миска печенья, которое она испекла сегодня утром. Воздух пахнет корицей, ванилью и тем особым, уютным запахом маминого парфюма.

Я смотрю в потолок, а моя рука лежит на животе — и я чувствую под пальцами лёгкое, едва уловимое движение внутри. Улыбка сама собой появляется на лице.

— Мама, — начинаю я тихо, почти шёпотом, — он сделал мне предложение. Нортан.

Поворачиваю голову, чтобы видеть её лицо. Её глаза, такие же тёмные, как мои, расширяются, а потом наполняются тёплым, бездонным светом, что у меня ком подступает к горлу.

— Мири… Доченька… — она переворачивается на бок, подпирая голову рукой, и её ладонь ложится поверх моей, на животе. — Рассказывай. Всё. Каждый миг.

И я рассказываю. О ночном полёте в облике Владыки. О саде, расцветшем из пепла памяти. О светлячках, о колене, о кольце с чёрным бриллиантом, который теперь кажется частью меня. Голос иногда дрожит, когда я дохожу до его слов: «Навсегда».

— Я так счастлива, мама, — выдыхаю я, и слёзы счастья — острые и сладкие — подступают к глазам. — Так невероятно, до дрожи, счастлива. После всего… После всего, что было, я не думала, что такое возможно.

Мама не говорит ничего. Она просто обнимает меня, прижимая к себе, и я чувствую, у моего виска её влажную щеку. Мы лежим так, и в этой тишине — целая вселенная понимания.

— Наконец-то, — спустя мгновение шепчет она, её голос звучит глухо от слёз, но в нём — чистая, безоговорочная радость, — наконец-то наша жизнь… твоя жизнь… налаживается. После всей той тьмы, после боли… Пришло твоё солнце, доченька. Твой мир.

Мы молчим, просто дышим в унисон. Потом мама отстраняется, вытирает солёные дорожки тыльной стороной ладони и улыбается той особой, немного грустной улыбкой, которая бывает только у неё.

— Знаешь, это напомнило мне… как твой отец сделал предложение мне.

— Правда? — я приподнимаюсь на локте, заинтригованная. — Расскажи.

Она откидывается на подушки, её взгляд теряется где-то в солнечных лучах, уносясь в прошлое.

— Мы были тогда… очень юны. Очень. Мне едва исполнилось восемнадцать. А твой отец… твой отец был самым красивым, самым загадочным парнем, которого я когда-либо видела. — Губы её трогает лёгкая, девчоночья улыбка. — Мои родители, конечно, были против. Они не позволяли мне долго гулять, следили за каждым моим шагом, а уж о свиданиях с парнем, о котором они ничего не знали… Это было немыслимо.

Она делает паузу, её глаза сияют от воспоминаний.

— И тогда твой отец, который был по уши влюблён… — он нашёл способ. Через дорогу от нашего дома рос огромный, старый дуб. И на нём… он сколотил домик. Не просто помост, а настоящий маленький дом — с крышей и окошком. Он был искусно спрятан в листве. Днём все думали, что это просто детская забава, и местные ребятишки туда и правда лазили играть. Но ночью…

Её голос становится тише, интимнее.

— Но ночью твой отец пробирался туда. А окно этого домика смотрело прямо в моё, на втором этаже. И мы… мы часами сидели так. Он в своём маленьком царстве среди ветвей, я — на подоконнике в своей комнате. И мы разговаривали. Обо всём на свете. О звёздах. О книгах. О наших мечтах. Шёпотом, через улицу, в полной темноте, будто заговорщики.

Я слушаю, затаив дыхание, представляя эту картину: юную, строгую маму, тайком выглядывающую в ночь, и моего отца — молодого, влюблённого, прячущегося на дереве, чтобы быть к ней ближе. Это так на него похоже — романтичное, упрямое, немного наивное.

— Мы любили друг друга так сильно, Мири, — продолжает мама, и в её глазах сияет давняя любовь, которая не угасла за эти годы, — что для Элиаса не существовало никакого выбора. Он ни секунды не сомневался. Его сила, его происхождение… всё это померкло перед возможностью быть со мной. Он выбрал тишину. Простую жизнь. Меня.

Она берёт мою руку, сжимает её.

— И вот в одну из таких ночей, когда в его домике горел крошечный фонарик, а я сидела, закутавшись в плед, он сказал: «Марго, давай убежим. Прямо сейчас. Давай уедем, обвенчаемся тайно, а вернёмся уже мужем и женой. И тогда им ничего не останется». — Мама качает головой, будто до сих пор не верит. — И я согласилась. Без раздумий. Это было самое безумное и самое лучшее решение в моей жизни.

— Вы сбежали? — шепчу я, будто боюсь спугнуть призрак той юной пары.

— Убежали. На рассвете. У меня был только небольшой чемоданчик. Он ждал меня за углом на стареньком магокаре, который одолжил у друга. Мы уехали в маленький прибрежный городок, где никто нас не знал. Обручились там, в крошечной часовне, где засвидетельствовать согласился только старый сторож. А вернулись… уже семьёй. — Она улыбается сквозь слёзы. — Мои родители, конечно, были в ярости. Но что они могли поделать? Перед ними стоял их зять — самый добрый, самый работящий и безумно влюблённый в их дочь человек. Он подарил мне прекрасную жизнь, Мири. Не богатую, но наполненную такими мгновениями… Такими мгновениями чистого счастья, что их хватило бы на десятерых.

— А когда родилась я? — спрашиваю я, хотя знаю эту историю, но хочу услышать её снова — сейчас, здесь.

— О, это был самый светлый день, — её лицо озаряется. — Мы с твоим отцом долго думали над именем. Он сказал: «Она будет нашим миром. Нашим спокойствием после всех бурь. Нашей Мири». И это было идеально. Ты была таким спокойным, улыбчивым младенцем. Элиас… он мог часами просто смотреть на тебя. Он был самым лучшим мужем. И самым лучшим отцом, какого только можно представить.