— Я тебя ненавижу! Ненавижу! Ты сейчас же всё объяснишь! Почему?! Почему ты это сделал?!

Он не сопротивляется. Просто ловит в свои объятия, такие же крепкие и неумолимые, как тогда. Коул обездвиживает меня, прижимая к себе так сильно, что у меня перехватывает дыхание.

— Я люблю тебя, — его голос звучит прямо у моего уха, тихо, но с такой невероятной интенсивностью, что я замираю. — Я полюбил тебя, когда увидел впервые. Такую яростную. Такую потерянную.

Он вытирает мои слёзы большими пальцами, его прикосновение одновременно нежное и властное. Затем подхватывает меня на руки, как ребёнка, заносит в дом и усаживает к себе на колени, не отпуская.

— Ты заслуживаешь правды, — говорит он. — Всей.

И он начинает говорить. Рассказывает о своей семье. О родителях-инквизиторах, погибших в Мортвене, о которых тут же забыли. О бабушке, умершей от нищеты и бюрократии. О своей ненависти к системе, которая использует людей и выбрасывает их за ненадобностью.

— Они пудрят вам мозги, Лина. «Свет», «добро», «порядок». А сами творят такое, от чего кровь стынет в жилах. Они убивают. Пытками. Лгут. Уничтожают целые семьи. Твой отец… твой отец был не героем. Он был палачом.

Я слушаю, и мой мир рушится. Камень за камнем. Я хочу крикнуть, что он лжёт, но в его голосе такая убеждённость, такая большая, давно копившаяся боль, что я не могу.

— Ты просто запутавшаяся маленькая девочка, — в этих словах нет презрения, есть… сожаление. — Тебе показали только одну сторону медали. Я хочу показать тебе другую. Настоящую.

— Говори, — вырывается у меня хриплый шёпот. — Скажи всё. Абсолютно всё, чего я не знаю.

Он смотрит на меня, и его глаза становятся ледяными.

— Лина, послушай. С этого момента я хочу быть с тобой честным всегда. Я раскрою все свои секреты перед тобой, как и обещал. — Он делает многозначительную паузу. — Ант. Я убил его.

Воздух вышибает из моих лёгких. Я не могу поверить.

— Что?..

— Он причинил тебе боль, был ничтожеством. И я стёр его с лица земли. В моём подвале. Медленно. Он умолял о пощаде, а я наслаждался каждым его всхлипом. Так ему и надо. Никто не смеет ранить тебя.

Я смотрю на него, и меня охватывает животный ужас. Это не тот человек, которого я знала. Это… это чудовище. Убийца. Предатель.

Ант, конечно, был козлом. Но он не заслужил смерти. Мне так жаль…

— Ты… ты чудовище, — выдыхаю я, отшатываясь.

Но он не отпускает. Его губы растягиваются в безрадостной улыбке.

— Да. И что с того? Я единственный, кто говорит тебе правду. Я тот, кто по-настоящему защитит тебя. Я твоё чудовище.

Он наклоняется ко мне, и его взгляд становится пронзительным.

— А теперь, принцесса, тебе предстоит выбор. Вернуться в свой розовый замок из лжи, где ты дочь героя-палача. Или остаться здесь. Со мной. Со своим чудовищем. И узнать, на что по-настоящему мы способны с тобой вдвоём.

Я сижу у него на коленях, вся в слёзах, в синяках, в крови Анта, которую теперь чувствую на своей коже. И не знаю, кто я. Не знаю, что выбрать. Потому что самая ужасная правда заключается в том, что в его объятиях, среди всего этого кошмара, я чувствую себя… в безопасности.

Мой мир не просто рухнул. Его разорвали на куски, сожгли и развеяли пепел у меня на глазах. Всё, во что я верила. Вся моя жизнь. Вся правда об отце... Он умер не как герой, сражаясь за светлое дело. Он был палачом. Убийцей. И от этой мысли боль такая острая, что, кажется, я сейчас рассыплюсь.

— Но ведь ты не лучше тех, кого так ненавидишь, Коул. Ты такой же убийца.

— Да. Но я никогда не убью невинного. А тот, кто обидел тебя. Для него высшая мера наказания. Так или иначе, — голос Коула возвращает меня в реальность, холодную и безжалостную, — Инквизиция будет свергнута. Смотри.

Он берёт пульт и включает голографический экран. Новости. Не официальный канал пропаганды, а независимые источники. И они... они все об этом. Дело Элиаса Торна. Рассекреченные архивы. Видео с казнями. Отчёты о пытках. Лица других «героев» Инквизиции, уличённых в чудовищных преступлениях. Люди в комментариях в ужасе, в ярости. Это видят все.

Я всё ещё не могу поверить, в глубине души надеясь что это жестокая игра. Но это правда, которую Коул показывал по кусочкам, а теперь вывалил на меня лавиной.

Мать наверняка уже видела эти репортажи, и скорее всего записывает опровержения, убеждая общественность в подлоге. Я пытаюсь вырваться из его объятий, но хватка железная.

— Ты помогла мне, — его шёпот обжигает ухо. — Ты стёрла записи. Значит, в глубине души знала — я прав. Ты выбрала меня тогда в панике. Сейчас просто нужно сделать этот выбор осознанно.

И он целует меня. Этот поцелуй не нежный. Он властный. Присваивающий. В нём вся его сила, вся его тьма, и он хочет, чтобы я в ней утонула.

— Ты моя женщина, Лина, — говорит он, отрываясь от моих губ. Его глаза горят фанатичным огнём. — Ты всегда ею была. Просто не знала этого.

Всё моё нутро сопротивляется этому. Кричит. Но крик тонет в пустоте, что он выжег внутри меня.

— Отпусти меня, — мой голос звучит слабо и безнадёжно.

Коул усмехается, коротко и беззвучно. Его пальцы впиваются в мои плечи.

— Но ты же не хочешь уходить. Не хочешь. Ты хочешь остаться. И я исполню твоё желание.

Он говорит это с такой уверенностью, как будто читает мои мысли. И самое ужасное... он прав.

— Завтра, — его голос становится деловым, командным, — ты пойдёшь на работу. Как ни в чём не бывало. Ты ничего не знаешь. Ты в ярости из-за пропажи Марго и ищешь виновных. Ничем не выдавай себя.

Я медленно киваю. Во мне нет сил спорить. Нет сил думать.

— Хорошо, — выдыхаю я.

Моя воля сломлена. Он победил, забрал всё. Мою веру, мою правду, моё прошлое. И теперь, когда я остаюсь ни с чем, он предлагает мне единственное, что у меня есть. Его самого.

И я принимаю это. Потому что альтернатива - сойти с ума. А я... я ещё хочу жить.

Лина

Я иду по коридору, стараясь смотреть прямо перед собой, но мне кажется, что каждый встречный инквизитор видит мою тревогу, читает её у меня на лице.

Мой кабинет - бывшая обитель отца. Моя гордость. Какая же я дура... Захлопываю дверь, прислоняюсь к ней и закрываю глаза, пытаясь отдышаться. Нужно взять себя в руки. Притвориться. Как он сказал.

Но едва я делаю глоток кофе, дверь распахивается без стука.

В проёме стоит мать.

Джорджина Рейнхарт. Её осанка, как всегда, безупречна, а лицо беспристрастно, словно высечено из гранита. Мать смотрит на меня изучающе. Она медленно входит, и дверь бесшумно закрывается за ней.

— Лина, — этот холодный тон я узнаю из тысячи. Она знает. — Где ты была прошлым вечером? Ты не отвечала на сообщения.

Я заставляю себя встретить её взгляд. Она точно знает. Или нет?

— Я… мне нужно было побыть одной. После всего, что случилось с Марго.

— Да, о Марго, — она подходит к моему столу, её пальцы с идеальным маникюром барабанят по стеклянной столешнице. — Очень странная история. И очень удобная для кого-то. Стёртые записи… профессиональная работа. У тебя есть какие-то мысли?

Во рту пересыхает.

— Нет. Никаких.

Она смотрит на меня пугающе долго. Воздух становится тяжёлым, давящим.

— Ты выглядишь… нервной, дочь. Словно не в себе. — Она делает паузу, давая словам просочиться в меня, как яд. — Уж не мучает ли тебя совесть?

— О чём ты? — Пытаюсь я вложить в голос возмущение, но получается только слабая дрожь.

— О твоём долге! — Её голос внезапно взрывается, теряя ледяной контроль. — О памяти отца! Он отдал жизнь за наше дело! А ты? Ты что делаешь? Ты прячешься в своей квартире и плачешь, как капризный ребёнок, в то время как враги плетут заговоры у нас под носом!

Её слова ранят больнее любого ножа. Потому что я знаю правду об «их деле».

И вдруг нахлынуло воспоминание: