— Отвез в другую квартиру, — его голос ровный, без единой нотки эмоций.

Конечно. Может себе позволить. Расселить каждого предателя по отдельной апартаментам. Уголек робкой иронии пытается разгореться во мне, но гаснет, не в силах пробиться через общую тяжесть.

— И что теперь? Он просто будет там сидеть?

— Нет. Я дал ему задание. Восстановить замок в Мортвене.

Я замираю, переваривая это. Замок в Мортвене… руины, пропитанные пеплом и болью, место, где я убила Маркуса Рейнхарта.

— Но… это же невозможно, — вырывается у меня. — После всего, что там произошло… одному человеку…

— Вейн жестоко ошибся, — перебивает он меня. — Но это не отменяет его талантов. Он справится. Как захочет. У него есть магия. И есть деньги. Этого более чем достаточно.

Он делает паузу, и в воздухе повисает невысказанная угроза.

— Я дал ему день. Один. Чтобы прийти в себя после сегодняшнего урока. А затем - работа. И пусть только попробует что-то выкинуть.

Меня пробирает легкая дрожь. Я представляю Вейна, избитого, сломленного, запертого в четырех стенах с таким… приговором. Справедливо? Возможно. Жестоко? Несомненно.

— А Астра? — Перевожу я тему, голос дрогнул. — Что будет с ней?

Нортан откидывается на спинку кресла, его пальцы складываются домиком.

— Как только она немного восстановится, ей будет предложена любая квартира или дом, что она пожелает. И это не обсуждается. Я дам указание Элрику позаботиться о ней.

Его взгляд становится тяжелее, приковывая меня к месту.

— А пока… ты должна понять меня и помочь ей.

Во мне что-то сжимается. Понимать? Да, я понимаю. Это его долг. Его вина. Его ответственность за тех, кто ему служил. Помогать? Конечно. У меня и мысли не было отказывать.

— Я помогу, — говорю я твердо. — Но… — я делаю глубокий вдох, — я прошу, чтобы Вейн больше не появлялся в её жизни. Или в моей. Надеюсь, он еще получит своё наказание…

Губы Нортана растягиваются в безрадостной улыбке.

— Это само собой разумеется. Этот червяк должен будет заслужить привилегию просто находиться в одном со мной пространстве. Не то что приближаться к вам.

Меня гложет последний вопрос. Тёмный, опасный.

— Почему ты его не убил? — Выдыхаю я.

Он смотрит на меня долго-долго, будто взвешивая что-то.

— Я даю ему последний шанс, — наконец говорит он. — И я не убиваю без надобности. Смерть - это слишком просто. И слишком милосердно для некоторых проступков. Иногда искупление больнее.

Разговор, кажется, исчерпан. Напряжение медленно уходит, оставляя после себя пустоту и усталость. Я вспоминаю про еду.

— Ты не ел, — говорю я, вставая и подходя к столу, где всё ещё остался его стейк. — Твой уже холодный.

Я отрезаю маленький кусочек от его, почти сырого, стейка и кладу себе в рот. Мясо холодное, плотное, кровавый привкус кажется сейчас особенно ярким и металлическим. Он смотрит на меня, не двигаясь.

— Я не голоден, — отказывается он, и в его глазах читается такая усталость, что проглотить даже ломтик мяса кажется ему непосильной задачей.

И тут, словно сорвавшись с обрыва, я задаю вопрос, который вертелся у меня на языке с тех пор, как он переступил порог с Астрой на руках.

— А что… что было между тобой и Астрой? — Голос мой звучит тише, чем я хотела бы. — Я, конечно, догадываюсь… но я должна спросить.

Он не отводит взгляда. Не оправдывается. Не смягчает.

— Я пользовался её любовью, — говорит он прямо, и его слова падают, как камни. — И мне жаль за это. Всё, что было между нами… с моей стороны это был только секс.

Мне становится неприятно. Горько. Не из-за ревности, нет. А из-за холодной, циничной откровенности этого признания. Из-за осознания, что он способен на такую… удобную жестокость.

— Это было до меня, — говорю я скорее для себя, чем для него, пытаясь обрамить это в безопасные рамки прошлого. — У тебя была своя жизнь. Как и у меня.

— Теперь всё изменилось, — его голос теряет стальную твердость, в нём появляются низкие, бархатные нотки. — Теперь, когда мы есть друг друга. Всё встало на свои места.

Я киваю, пытаясь прогнать неприятный осадок. И вдруг тело мое подает сигнал, совершенно неуместный и резкий. Волна тошноты подкатывает к горлу, спазмируя желудок. Словно тот кусочек холодного, кровавого мяса был отравлен.

— Ой… — я непроизвольно прикладываю руку ко рту, чувствуя, как бледнею.

— Кажется, стейк был не очень…

Я вижу, как его усталость мгновенно сменяется абсолютной собранностью. Он срывается с места, его руки уже на моих плечах.

— Где? — Его голос снова стал командным, но теперь в нём нет ярости, только концентрация и забота. — Что чувствуешь?

— Тошнота… — выдыхаю я, и мир поплыл перед глазами.

Он, не говоря ни слова, подхватывает меня на руки, так же, как час назад нес Астру, — и несет в спальню. Его движения безотлагательны и точны. Он укладывает меня, задергивает шторы, приглушая свет. Затем исчезает и возвращается через минуту с маленьким флакончиком и стаканом воды.

— Выпей, — он помогает мне сделать глоток. Жидкость горьковатая, но прохладная, и она тут же успокаивающе действует на желудок.

Он садится на край кровати, его пальцы отводят прядь волос с моего влажного лба.

— Спи. Всё будет хорошо.

Я закрываю глаза, чувствуя, как тошнота отступает, сменяясь тяжелой, непреодолимой дремотою. Его присутствие, его забота - вот что было настоящим лекарством. И последняя мысль перед тем, как провалиться в сон, была не о Вейне, не об Астре, и не о жестоких признаниях. Она была о том, что в его «теперь», в этом новом мире, который он строит для нас, есть место не только для тьмы и власти, но и для этого - для тихого спасительного жеста в полумраке нашей спальни.

Коул Эрскен

Утренний свет, бледный и безразличный, падает на висящую в шкафу форму. Тёмно-серая ткань, отороченная серебряным галуном, идеально отглажена. Знак порядка. Знак закона. Знак лжи.

Я надеваю её. Грубую, не дышащую, вторая кожа, которую я ненавижу. Каждая пуговица - напоминание о системе, что отняла у меня всё. Я застёгиваю высокий воротник, и он впивается в шею, как удавка. В зеркале на меня смотрит не Коул Эрскен, а инквизитор. Холодное, отстранённое лицо, пустые глаза. Маска, которую я надеваю каждый божий день.

Дорога до штаба абсолютно противоположна моему ритуалу очищения. Я пропитываюсь фальшью с каждым шагом. Воздух здесь будто под напряжением от магических барьеров и отдаёт сладковатым ароматом самодовольства. В операционном зале меня встречают безмолвным почтением. Я киваю в ответ, моё лицо - непроницаемая личина служения общему благу.

Захлопываю дверь своего кабинета, и на секунду позволяю обману раствориться. Дышу глубоко. Затем сажусь за терминал. Дела. Бесконечный поток дел.

Нарушитель. Старик, возвращавшийся с ночной смены. Приговор: общественные работы.

Незарегистрированный выброс магии низкого уровня. Подросток, не справившийся с силой. Приговор: исправительный центр.

Распространение крамольной литературы. Учитель истории. Приговор: пожизненное заключение без права переписки.

Просматриваю их, ставя электронные допуски. Мои пальцы двигаются автоматически. Внутри всё кипит. Этот учитель... его «крамольная литература» — это исторические хроники, рассказывающие о временах до Инквизиции. О временах, когда магия была свободой, а не преступлением.

И мои мысли снова возвращаются к ней. К Лине.

Эта сука сводит меня с ума. Представляю её здесь, на этом столе. Сломленную, с перекошенным от гнева и унижения лицом. Я бы придушил её, чувствуя, как бьётся пульс под моими пальцами. Заставил бы открыть этот надменный рот... Она бы ненавидела каждую секунду. И я бы наслаждался каждой её слезой.

Но пора. Пора начинать открывать карты.

Мои пальцы летают по клавиатуре. Архивы. С грифом «Секретно», куда не каждый инквизитор имеет доступ. Но я не они. Я нахожу то, что искал. Дело трёхлетней давности. Элиас Торн. Учёный. Обвинение: «попытка исследования запрещённых источников магии». На самом деле он просто усомнился в догматах Инквизиции на закрытом семинаре. Кто-то донёс.