Нортан останавливается перед дверью. Он поворачивает меня к себе, и его серебряный взгляд задерживается на моём лице.

— Ты сильнее, чем думаешь. Просто помни это.

Мама обнимает меня быстро, по-матерински крепко.

— Я буду за тебя держать кулачки, солнышко. Ты всё знаешь. Всё, что скажешь, будет правильно.

Лина смотрит на меня откуда-то из-за плеча Коула. Она не улыбается, но медленно, почти незаметно кивает. Это жест понимания. Боевого товарищества. Мы обе прошли через мрак, и способны друг друга понять, как никто другой.

Коул молчит. Он просто наблюдает, как будто оценивая рискованный актив перед сделкой.

Я отворачиваюсь от них, делаю ещё один глубокий вдох и толкаю тяжёлую дверь.

Свет бьёт в глаза, заставляя на секунду замереть. Студия меньше, чем кажется с экрана. Камеры похожи на чёрных, неподвижных насекомых. В центре — два кресла, стол между ними, и уже сидящая в одном из них Алиса Вонг. Она поднимает на меня взгляд — умный, пронзительный, оценивающий. У неё острые скулы и короткие пепельные волосы. Она вызывает восхищение.

— Мири Эллендар. Проходите. Садитесь, — её голос ровный, без прикрас.

Я иду через студию, чувствуя, как десятки невидимых глаз камер следят за каждым моим шагом. Мои каблуки отдаются глухим стуком. Я сажусь в кресло напротив журналистки, поправляю складку на брюках. В ушах тихо жужжит микрофон-петличка, который мне только что закрепили.

Алиса Вонг откидывается в кресле, её пальцы складываются домиком.

— Готовы начать? Прямой эфир через три минуты.

Я смотрю на красную лампочку на основной камере, которая пока не горит. Где-то за этими стенами — Нортан, мама, Лина… и весь город, который вот-вот услышит мою историю. Не ложь, которой его кормили годами. А правду.

Я выпрямляю спину и встречаю её взгляд.

— Да. Я готова.

Мири

Красная лампочка на камере загорается. Тихий щелчок. И всё. Мир за стенами студии перестаёт существовать. Остаётся только ослепительный свет, острый профиль Алисы Вонг напротив и моё собственное сердце, бьющееся на удивление спокойно.

— Добрый вечер. В студии Алиса Вонг. И мой гость сегодня — Мири Эллендар. Женщина, чьё имя последние месяцы не сходило с первых полос, обрастая мифами, страхами и обвинениями. Сегодня у нас есть уникальная возможность услышать её историю. От первого лица. Мири, спасибо, что пришли.

Её голос в наушниках звучит чётко, профессионально нейтрально. Я киваю, чувствуя, как губы сами собой складываются в лёгкую, сдержанную улыбку.

— Спасибо за приглашение, Алиса.

— Давайте начнём с чего-то простого, светлого. Каким было ваше детство? Какие воспоминания вам особенно дороги?

Вопрос обманчиво лёгкий. Но я понимаю её тактику. Сначала построить мост, показать меня человеком, а не монстром с экранов.

— Оно было… счастливым, — начинаю я, и голос звучит искренне. В голове всплывают образы: папины уроки на берегу озера, мамины пироги, запах старого дерева в нашем доме. — Мои родители… они были удивительными людьми. Отец учил меня видеть мир не чёрно-белым, а полным оттенков и связей. Мама учила доброте и стойкости. Мы много времени проводили вместе. Рыбачили, читали, просто молча смотрели на закат. Это было время, когда мир казался безопасным и понятным.

Алиса внимательно слушает, кивая.

— Вы учились в Академии Светлых Искусств? Какими были ваши увлечения, мечты?

— Да, я изучала литературу и историю, затем устроилась на работу в архив переписчицей. Мне всегда нравилось понимать, как устроены вещи. Не только магически, но и технически. Мечтала узнать как можно больше, как работает этот мир. — Я делаю небольшую паузу, ловя себя на мысли, что это не совсем ложь. Просто контекст изменился кардинально. — А из увлечений… кроме учёбы, я очень любила рисовать. Пейзажи, в основном. И, конечно, дружила.

Тень проходит по лицу Алисы, но её выражение остаётся непроницаемым.

— О дружбе. Ваши отношения с Линой Рейнхарт когда-то были значительно ближе. Что пошло не так?

Вот и первый острый поворот. Плавный, но безошибочный.

— Мы выросли, Алиса. И наши пути разошлись. Это случается. Она видела мир одним, я… постепенно начала видеть другие его грани. Была боль, обида, недопонимание. Но я не держу на неё зла. Я думаю, мы обе стали заложницами обстоятельств и… системы, в которой выросли.

— Системы? — Алиса мягко подталкивает меня дальше. — Вы имеете в виду Инквизицию?

Воздух в студии, кажется, становится гуще. Я делаю глубокий вдох.

— Да. Инквизицию. Я долго верила в её идеалы. В то, что она защищает нас от тьмы, от хаоса. Пока не увидела изнанку.

— Что вы увидели?

И я рассказываю. Не срываясь на крик, не рыдая. Спокойно, чётко, как отчёт. О Мортвене. О том, что там на самом деле произошло. Не героическая битва со злом, а хладнокровная зачистка. Уничтожение мирных жителей, стариков, детей — только потому, что в их жилах текла «не та» кровь. Я рассказываю об архивах, которые видела, о делах, которые читала уже позже. О тех несчастных, стёртых с лица земли за инакомыслие.

— Мой отец… — голос на секунду дрожит, но я беру себя в руки. — Элиас Эллендар. Он был Тёмным. Но он никогда никому не причинил вреда. Всю жизнь он подавлял свою природу, боялся, скрывался. Он работал простым инженером, создавал полезные вещи. Он был добрым, мудрым человеком. А потом — автокатастрофа… И уже не узнать, случайность ли это…

Я вижу, как брови Алисы почти незаметно приподнимаются. Это не притворное удивление. Это профессиональный интерес к факту, который переворачивает всю официальную версию.

— Вы говорите, что ваш отец был жертвой. А как же Маркус Рейнхарт? Его гибель — центральный пункт обвинений против вас.

Она задала вопрос, которого я больше всего боялась. Самый страшный. Самый больной. Я смотрю прямо в объектив камеры, представляя за ним лицо Лины. Она смотрит. Она должна это услышать.

— Маркус Рейнхарт в тот день в Мортвене пришёл не спасать. Он пришёл добивать. Он знал правду о резне, более того — был её частью. И когда я, случайно оказавшись там, увидела это… когда я осознала, на что способны те, кто клянётся нас защищать… что-то во мне сломалось. Он напал. Я защищалась. Я не хотела его смерти. Я хотела остановить убийцу. — Слова выходят ровно, но каждое — как выстрел. — Его смерть — это трагедия. Но это не убийство невинного. Это последствие системы, которая поощряла слепую жестокость.

— И в этот момент, в эпицентре этой трагедии, вы находились на стороне Нортана Рэвенкрофта. Того, кого называют Владыкой Тьмы. Как вы из жертвы обстоятельств стали… его спутницей?

Вопрос задан без осуждения, с холодным любопытством. Это самый опасный момент. От ответа зависит всё.

— Я стала его пленницей, — говорю честно. — Со всеми ужасами, которые это слово подразумевает. Страх, беспомощность, ненависть. Но позже… я увидела другую сторону. Не оправдание его прошлых действий, а их причину. Он продукт той же системы. Его семья, его народ были уничтожены Инквизицией в Мортвене. Он вырос в мести. Но я также увидела в нём не монстра, а человека. Очень одинокого, сломленного болью. И я увидела, что «Тьма» — это не абсолютное зло, а просто другая сила. Природная, как гроза или ночь. Её можно использовать для разрушения. А можно… для защиты. Для создания чего-то нового.

— Вы говорите о балансе?

— Да. О балансе, который был разрушен. Свет без Тьмы становится слепым, жестоким фанатизмом. Тьма без Света — бессмысленным разрушением. Мы… я верю, что мы можем найти новый путь. Где не будет места страху за своё происхождение. Где сила будет измеряться не цветом магии, а поступками.

— Сильно сказано. Но не слишком ли идеалистично? После всего, что вы пережили?

— После всего, что я пережила, — мой голос крепнет, — у меня остался только один выбор: либо сломаться, либо попытаться что-то исправить. Я выбрала второе. И я буду бороться за мир, в котором такие, как я, полукровки, смогут жить, не скрываясь, не боясь. Не деля людей на «своих» и «чужих» по крови.