Алиса Вонг смотрит на меня долгим, пристальным взглядом. Потом медленно кивает.

— Вы только что совершили смелый шаг, Мири. Публично бросили вызов не просто человеку, а целой эпохе. Что вы ждёте от этого интервью?

Я смотрю прямо в красную точку камеры, в миллионы глаз, которые, возможно, смотрят на меня сейчас.

— Я жду, что люди начнут задавать вопросы. Не принимать на веру то, что им говорят. Сомневаться. Искать правду. Даже если она неудобная и страшная. Потому что только так можно что-то изменить. Только так можно построить что-то лучшее. Не на костях и лжи, а на правде и… надежде.

Алиса откидывается в кресле. Красная лампочка гаснет. Тишина после «конца эфира» длится всего несколько секунд. Потом Алиса Вонг, не меняя выражения лица, делает почти незаметный жест рукой оператору. Красная лампочка на камере снова загорается. Прямой эфир, оказывается, не прерывался. Это был приём. Пауза, чтобы удержать напряжение.

— Мы остаёмся в прямом эфире, — голос Алисы прозвучал чётко, без всякой театральности. — И у меня есть ещё несколько вопросов, Мири. Вопросы, которые сейчас задаёт себе, наверное, каждый зритель. Джорджина Рейнхарт. Бывший Верховный Инквизитор, обвиняемая в чудовищных преступлениях, ваша главная обвинительница… сбежала из-под стражи. Что вы об этом думаете? Опасно ли это?

Вопрос был как удар ниже пояса. Неожиданный, бескомпромиссный в своей прямоте.

Я не стала отводить взгляд.

— Да, это опасно. Потому что Джорджина Рейнхарт — не просто преступница. Она символ старой системы. И пока она на свободе, у этой системы остаётся лицо и… надежда для тех, кто всё ещё верит в её методы. Кто боится перемен. Её побег доказывает, что у неё остались связи, ресурсы. И это значит, что борьба не закончена. Она просто перешла в другую фазу.

— Вы говорите «борьба». Вы считаете, что она может организовать сопротивление? Новой власти, вашему… видению будущего?

— Я считаю, что она попытается. Джорджина не из тех, кто сдаётся. Она будет бороться до конца. И это делает её вдвойне опасной. Потому что она будет бороться не за идею, а за власть. За право судить и карать. За мир, в котором такие, как мой отец, обречены на смерть с рождения.

Алиса кивнула, делая заметку на своём планшете. Потом подняла взгляд, и её глаза на секунду скользнули куда-то за пределы студии, в сторону зала ожидания.

— Спасибо, Мири. И, пользуясь уникальной возможностью… У нас сегодня в студии есть ещё один человек, чья судьба неразрывно связана с этой историей. Лина Рейнхарт. Дочь Джорджины. Лина, не присоединитесь ли вы к нам?

Моё сердце ёкнуло. Мы не договаривались об этом. Я замечаю, как за кадром метнулась тень — Коул, вероятно, сделал резкое движение, чтобы остановить её. Но Лина уже поднимается со своего места. Она приближается к нам через студию, её шаги твёрдые, но лицо — бледное, как полотно. Она садится в третье кресло, которое кто-то из съёмочной группы мгновенно подкатил. Мы с ней оказываемся рядом, как раньше, за школьной партой. Только между нами теперь лежит пропасть из крови, лжи и боли.

— Лина, — начала Алиса, её тон стал чуть мягче, но не потерял остроты. — Вы только что услышали слова Мири о вашей матери. Что вы чувствуете?

Лина смотрит не на журналистку, а на свои сцепленные на коленях руки. Потом медленно поднимает голову прямо в камеру. В её глазах застыли слёзы.

— Я чувствую стыд, — её голос прозвучал тихо, но чётко. — И боль. Я верила ей. Верила в то, что мы делаем правое дело. Что мой отец был героем. Я… я даже пыталась быть похожей на неё. Стать сильной. Холодной. — Она сделала паузу, глотая воздух. — А оказалось, что эта «сила» построена на лжи. На убийствах. И что та женщина, которую я называла матерью, способна… на пытки. Даже по отношению ко мне.

В студии повисла гробовая тишина. Даже операторы замерли. Алиса Вонг не проронила ни слова, давая Лине говорить.

— Её побег… для меня это не политическая проблема. Это личное предательство. Она сбежала, даже не попытавшись… я не знаю, извиниться? Объясниться? Просто исчезла. Как будто для неё, я никогда не существовала. Как и всё, во что я верила.

— А во что вы верите теперь, Лина? — мягко спрашивает Алиса.

Лина переводит взгляд на меня. На долю секунды.

— Я верю… что нужно начинать всё заново. С чистого листа. И что для этого сначала нужно признать все ошибки. Все свои и… тех, кто был до тебя. Даже если это невероятно больно.

Алиса кивает и поворачивается к нам обеим.

— Мири, Лина. Последний вопрос, и он, пожалуй, самый главный для многих, кто наблюдал за вашей историей со стороны. Вы когда-то были лучшими подругами. Потом стали врагами. Спустя всё это — смерть, предательство, боль... Есть ли шанс, что ваши отношения наладятся? Преодолела ли ваша дружба этот кризис? Или то, что было, навсегда разрушено?

Вопрос повис в воздухе. Я ощущаю, как Лина замерла рядом. Я смотрю прямо перед собой, но вижу её боковым зрением — сжатую в комок, хрупкую, но не сломленную.

Я отвечаю первой.

— Дружба, которая была, — та, с смехом, секретами и наивной верой в вечность... она разрушена. Её не вернуть. Слишком много всего произошло.

Я делаю паузу. Лина вздрагивает от такого ответа. Но я продолжаю.

— Однако из руин может вырасти что-то новое. Не дружба в старом смысле. А... понимание. Уважение к боли друг друга. Возможно, даже союзничество. Мы прошли через один и тот же ад, Алиса. Просто с разных сторон. И это навсегда связывает. Сильнее, чем простая дружба. Мы уже никогда не будем теми девочками, что болтали о платьях. Но мы можем быть двумя женщинами, которые знают цену лжи и которые, возможно... смогут вместе построить что-то настоящее. Если захотят.

Я оборачиваюсь на Лину. Она смотрит на меня, и слёзы наконец потекли по её щекам. Но она не отводит взгляд. И медленно, очень медленно кивает. Говоря тем самым немое: «Я слышу тебя. И я думаю об этом».

В этот момент на лице Алисы Вонг промелькнуло нечто похожее на уважение.

— Благодарю каждую из вас. За смелость. За честность. Это был... невероятно важный разговор.

Красная лампочка гаснет. На этот раз — окончательно.

Шум суеты накрывает нас с головой, но он кажется далёким, как гул за стеклом. Мы сидим рядом — две одинокие фигуры в ослепительных лучах софитов, всё ещё не в силах пошевелиться.

Она первая протягивает руку. Не для объятия. Просто кладёт свою ладонь поверх моей, лежащей на подлокотнике кресла. Её пальцы такие ледяные, но именно в этом прикосновении так много тепла. И в нём намного больше правды, надежды и начала нового диалога, чем во всех наших громких словах в эфире.

Астра

Наконец-то гармония. Её создают шелест сосен за окном, крик одинокой чайки над озером и потрескивание поленьев в камине. Мой камин. В моём доме.

Я прохожу босиком по прохладному полированному дубу, новое шёлковое кимоно скользит за мной, как тень. Пахнет деревом, воском и свежестью которую я купила за безумные деньги, установив систему фильтрации воздуха на всю округу. Оно того стоило.

Гардеробная мой личный храм. Стеллажи, забитые шёлком, бархатом, кожей. Платья, которые обнимают тело. Костюмы, от которых веет опасностью и властью. Туфли, каждый каблук которых словно маленькое орудие убийства для чьего-то сердца. Я провожу пальцами по ряду. Сегодня надену… это. Чёрные бархатные брюки и топ из серебристой сетки, отливающей перламутром. Просто чтобы порадовать себя. Чтобы увидеть в зеркале ту, кем я и должна быть — свободную, невероятно богатую и смертельно прекрасную.

Коммуникатор на мраморной консоли вибрирует. Опять. Я даже не смотрю. Знаю, кто.

«Астра, доброе утро. В галерее на Пятой авеню открылась новая выставка кристаллических скульптур. Я мог бы заехать за тобой в восемь?»

Логан. День двадцатый, кажется. Или двадцать первый. Его упорство могло бы вызвать уважение, будь оно хоть капельку изобретательнее. А так лишь лёгкое раздражение, как от назойливой мухи, бьющейся о стекло. Красивой, накачанной, глупой мухи.