— Я не отпущу тебя, — говорит он, и в этих словах неопровержимая констатация факта. — Никогда.

И я верю ему. В этот миг я верю каждому слову.

Его рука, которая до этого лежала на моём животе, скользит вверх, под мокрую ткань футболки. Его пальцы, тёплые и шершавые, находят мою грудь. Я вздрагиваю, но не от страха. От шока. От неожиданности этого прикосновения здесь, посреди леса, под колючим дождём.

— Коул… — мой протест тонет в грохоте ливня.

— Молчи, — приказ, который моё тело готово выполнить безоговорочно.

Его пальцы щиплют сосок, ласкают, заставляя его набухнуть и затвердеть даже на холодном воздухе. Волна стыдливого, запретного возбуждения прокатывается по мне, и я ненавижу себя за это. Он задирает футболку выше, оголяя мою грудь. Ледяные капли тут же ударяют по обнажённой коже, но его ладони, его губы, приникшие к моему плечу, согревают.

В следующее мгновение я ощущаю как его вторая рука скользит вниз, за резинку шорт. Он одним резким движением стягивает их с меня. Холодный воздух ударяет по самой сокровенной части моего тела. А после я чувствую его. Огромный, твёрдый, невероятно горячий член упирается между моих ягодиц. Он делает пару шагов вперёд, заставляя меня двигаться, и прижимает лицом к шершавой коре старого дерева. Она впивается в мой живот, но мне плевать.

Коул не спрашивает. Не готовит. Одним мощным, властным толчком входит в меня. Больно. Но эта боль тут же растворяется в шоке, в абсолютной полноте, в диком, животном ощущении того, что я завоёвана. Захвачена.

И после этого он начинает двигаться.

Это наказание и утверждение права собственности в одном флаконе. Его руки держат меня за бёдра, пальцы впиваются в плоть, и он вгоняет себя в моё тело с жестокой, безжалостной силой. Каждый толчок отбрасывает вперёд, кора дерева трёт кожу на животе, дождь хлещет по спине и бёдрам. Я не могу удержать стоны. Они вырываются хриплыми, разбитыми звуками, которые тут же глотает грохот ливня.

— Ты моя, — его голос рычит у меня над ухом, прерывистый от собственного ритма. — Вся. Такая мокрая… такая испуганная… такая возбуждённая…

Он прав. Где-то под страхом и стыдом, под болью и унижением, во мне клокочет тёмное и безобразное возбуждение. Чистое, животное, примитивное. Его сила, его власть, его безоговорочное «взятие» меня здесь, в грязи, под открытым небом, — всё это зажигает во мне адский огонь. Я ненавижу это в себе. Но не могу отрицать.

Его рука отпускает моё бедро и скользит вперёд, между ног. Пальцы находят нужное место, и я вскрикиваю, когда он начинает тереть его в такт своим толчкам. Боль и удовольствие сливаются в невыносимую, ослепительную волну. Мир плывёт. Дождь, лес, холод — всё исчезает. Остаётся только он. Его тело, не щадящее меня. Его пальцы, доводящие до безумия. Его голос, шепчущий похабности.

Я кончаю первой. Беззвучно, со спазмом, который сотрясает всё моё тело, прижимает меня к дереву и к нему одновременно. Из горла вырывается хриплый, надорванный звук. А он лишь смеётся, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него, и ускоряется, добиваясь своего. Его оргазм — это тихий, сдавленный рык в мою шею, и я чувствую, как семя, горячее, чем что-либо сейчас в этом мире, заполняет меня.

Мы замираем. Он тяжело дышит, всё ещё держа меня прижатой к дереву, всё ещё внутри меня. Дождь постепенно стихает, превращаясь в мелкую морось. Тело ноет от холода, от усталости, от пережитого насилия и экстаза.

Он медленно выходит. Его руки, всё ещё держащие меня за бёдра, дрожат. Или это дрожу я? Он поворачивает меня к себе. Моя футболка спущена, я стою перед ним почти обнажённая, трясущаяся, в грязи и слезах.

Он смотрит в упор. Его лицо в полумраке кажется высеченным из камня. И в глазах напротив нет ни злорадства, ни сожаления. Есть лишь тёмное, бездонное удовлетворение и… этот взгляд заставляет моё разбитое сердце сделать неуверенный, глупый прыжок.

Не говоря ни слова, он снимает с себя промокшую насквозь рубашку и набрасывает её мне на плечи. Потом подхватывает на руки, как ребёнка. Я не сопротивляюсь. Во мне не осталось сил ни на что. Я просто прижимаюсь щекой к его горячей груди и закрываю глаза.

Он несёт меня обратно через лес. К дому.

И я понимаю самую ужасную правду: я больше не хочу убегать. Потому что этот монстр, этот чудовищный, жестокий человек, сейчас единственное тёплое и реальное место во всей моей бренной вселенной.

Лина

Утро застаёт меня в его постели. Не в гостевой комнате, а в его огромной кровати, где простыни до сих пор пахнут дождём, лесом и нами. Тело ноет приятной, глубокой усталостью, каждый мускул напоминает о вчерашнем. Но внутри странное, зыбкое спокойствие. Как после землетрясения, когда самое страшное уже позади и осталось только разгребать завалы.

Коул уже не спит. Он лежит на боку, уперевшись на локоть, и смотрит на меня. Не хищно. Не оценивающе. Просто смотрит, как будто изучает новую, сложную карту.

— Доброе утро, принцесса, — он говорит первым, улыбается и тянет руку к моему лицу, чтобы заправить выпавший локон волос за ухо. — У тебя есть привилегия, — продолжает он. — Если захочешь. Ты можешь навестить свою мать. В камере предварительного заключения. До суда.

Слова повисают в воздухе между нами. Мать. Камера. Сердце сжимается, но не от боли, а от сложного клубка чувств: горечи, обиды, страха перед тем ядом и… пустоты. После того, что она со мной сделала…

— Я пока не знаю, — честно отвечаю я, глядя в потолок.

— Никто не торопит. Решение за тобой.

— Но нам нужно поговорить, — продолжаю я, будто рассуждая вслух. — У неё… никого больше нет. Кроме меня. Даже после всего.

Коул молча кивает. Потом говорит то, что переворачивает всё моё представление о корнях этого кошмара.

— Есть кое-что, что ты должна знать. О её мотивах. О твоей крови. — Он делает паузу, давая мне приготовиться. — Креол. Учитель Нортана. Он был не только его наставником. Он был её отцом. Твоим дедом.

Воздух вырывается из моих лёгких, словно меня ударили в грудь. Я никогда не знала своих бабушку и дедушку по маминой линии. Она говорила, что бабушка умерла слишком рано, а отца у неё и не было никогда. Но вот что любопытно: если этот Креол и впрямь мой дед, то получается… Моя мать полукровка!

Обрывки памяти, оброненные матерью фразы, её патологическая, выходящая за рамки долга ненависть к Нортану… всё это вдруг складывается в ужасающую, кристально ясную картину.

Я думала, она ненавидит его за моего отца, за происхождение, за скверну. Нет. Всё примитивнее и страшнее. Обычная семейная драма, раздутая до размеров апокалипсиса. Отец бросил её ради ученика. А потом ученик убил отца. И она десятилетиями копила яд, чтобы отомстить.

— Это объясняет… многое, — шепчу я. — Особенно её истерику по поводу Нортана. Это была не политика. Это личное. По-семейному грязно.

— Да, — коротко бросает Коул. В его глазах читается презрение. Не к моему открытию, а к ней. К той, что позволила личной обиде сломать столько жизней, включая жизнь собственной дочери.

Я закрываю глаза. Внутри борются два чувства. Жалость к той девочке, которую бросил отец, и ярость на ту женщину, которая пытала свою дочь ядом кошмаров. Но теперь, зная корень, я понимаю, что эта встреча неизбежна. Чтобы поставить точку. Чтобы вытащить занозу, которая отравляла мою жизнь с самого детства.

— Я встречусь с ней, — говорю твёрдо, открывая глаза. — Мне нужно это. Прояснить всё. Раз и навсегда.

Коул не отговаривает. Он лишь кивает.

— Как скажешь. Я поддержу любое твоё решение. Но знай, — его взгляд становится острым, — я искренне ненавижу её. За то, что она сделала с тобой. И если бы это зависело от меня, она бы никогда больше не увидела солнечного света.

В его словах нет угрозы. Есть простая, неумолимая правда. И странным образом это не пугает, а… успокаивает. Он моя тень, моё чудовище. И он на моей стороне.