Я думаю, всё пройдёт как надо.

Пока Логан будет играть в шпиона, я займусь другим. Достаю коммуникатор, открываю список, который скачал с телефона Линды. «Сад Гефсиманский». Сто двадцать три участника. Имена, адреса, явки.

Набираю сообщение Нортану. Коротко, сухо:

«Джорджина объявится завтра в 22:00. Пакгауз 12, порт Кон-Джерси. Список всех причастных прилагаю. Начинай зачистку по своим каналам. К утру от её армии не останется и мокрого места».

Отправляю.

Потом пересылаю список своим людям в Кон-Джерси и Вельдисе:

«Взять под наблюдение. По моему сигналу — замять. Аккуратно, без шума. Эти крысы не должны успеть предупредить королеву».

Телефон мигает подтверждением. Система запущена.

Я откидываюсь в кресле, закидываю ноги на подоконник. До завтрашнего вечера осталось меньше суток. Самое сложное — ждать. Но я умею. Охота научила меня терпению.

Джорджина, старая ты тварь. Завтра твоя свобода закончится. И начаться может только одно — твой личный, персональный ад. Который я устрою для тебя с превеликим удовольствием.

За Лину. За каждую её слезинку. За каждый кошмар, который ты ей подарила.

Я закрою эту дверь. Лично.

А пока — ждать. И думать о том, как завтра вечером, когда Логан принесёт жучок и запишет голос Джорджины, я буду сидеть в этом номере, слушать каждое её слово и улыбаться. Потому что каждое её слово станет кирпичиком в стене, которой я навсегда отгорожу мою принцессу от её проклятого прошлого.

Сука. Как же я люблю свою работу.

Нортан

Я смотрю на экран коммуникатора и не верю своим глазам.

Список. Сто двадцать три имени. «Сад Гефсиманский». Коул прислал его час назад, и я уже передал его людям. К утру от этой организации не останется даже воспоминаний. Их возьмут тихо, без шума, чтобы Джорджина не успела узнать и сбежать.

Но одно имя заставляет мою кровь застыть.

Люси Доур.

Я перечитываю снова. Люси — медсестра. Помощница доктора Арвина. Та самая милая девушка с веснушками, которая носит Мири чай, поправляет плед и говорит, что «беременные должны быть полностью удовлетворены».

Девочка, которая имеет доступ к моей женщине. К моему ребёнку.

Внутри поднимается такая волна ярости, что тени в углах кабинета начинают шевелиться, тянуться ко мне, ища выхода. Я подавляю их усилием воли. Нельзя. Мири в соседней комнате. Она не должна видеть меня таким. Не должна знать, что в наш дом, в нашу крепость, проникла крыса.

Особенно сейчас. Она так счастлива. Мы говорили об именах. Анхея. Она уже разговаривает с животом, читает ему сказки. Если она узнает, что кто-то желает зла её дочери…

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох.

Нужно действовать тихо. Аккуратно. Чтобы Мири ничего не заметила. Чтобы её идеальный мир не рухнул. Я обещал ей спокойствие. Я дал клятву в том саду. И я её сдержу.

Выхожу из кабинета. Иду по коридору. Сердце бьётся ровно, но внутри — вымороженная пустота. Я уже знаю, что сделаю. Сначала — разговор. Потом — решение.

Люси я нахожу в малой гостиной. Она поправляет шторы, напевая что-то тихое под нос. Солнечный свет падает на её лицо, на эти дурацкие веснушки. Она выглядит такой невинной. Такой… юной.

— Люси, — окликаю я. Голос звучит ровно, без эмоций.

Она оборачивается, и на лице мгновенно расцветает та самая милая, услужливая улыбка.

— Господин Рэвенкрофт? Вам что-то нужно?

— Ты сегодня планируешь поехать в аптеку? — спрашиваю я, делая вид, что просто интересуюсь.

— Да, доктор Арвин просил кое-что докупить к его приходу. — Она склоняет голову, и в её глазах неподдельное желание помочь. — Нужно и для вас что-то купить?

— Нет, — я качаю головой. — Я сейчас планировал как раз поехать в город. Могу подбросить.

Её лицо светлеет.

— А было бы здорово! Сейчас я соберусь быстро.

— Давай-давай.

Она убегает в свою комнату. Я стою и смотрю ей вслед. И впервые за долгое время чувствую что-то похожее на… сожаление? Нет. Скорее, досаду. Мне не нравится, что придётся так делать. Пугать ребёнка. Допрашивать. Но другого выхода нет. Джорджина и её культ не оставляют мне выбора.

Через пять минут мы садимся в магокар. Люси щебечет что-то о погоде, о том, как ей нравится в Мортвене, какая Мири замечательная. Я отвечаю односложно, киваю. Мои пальцы сжимают штурвал.

Мы взлетаем. Я беру курс не на город — на заброшенную базу в горах. Старый объект «Солнечного Сплава», законсервированный десять лет назад. Там тихо. Безлюдно. Идеально для разговора.

Первые минуты Люси не замечает. Она смотрит в окно, на проплывающие облака. Потом, когда мы углубляемся в горы, её голос затихает. Я чувствую, как напряжение в салоне растёт.

— Простите, — её голос звучит неуверенно. — Вам нужно куда-то заехать?

Я молчу.

Она смотрит на меня, и я вижу, как краска сходит с её лица. Веснушки выступают резче, ярче на побелевшей коже. Она поняла. Ещё не знает, что именно, но уже чувствует — что-то не так.

Мы приземляемся.

Бетонная площадка, ржавые ангары, горы вокруг — серые, безжизненные. Ни души на километры.

— Выходи, — говорю я.

— Зачем? — Её голос срывается в писк.

Я просто смотрю на неё. Один взгляд. Без угрозы, без давления. Просто взгляд Владыки, который не привык, чтобы ему перечили.

Она выходит. Трясущимися руками открывает дверь, спрыгивает на бетон. Я выхожу следом.

Вокруг нас — пустота и тишина. Только ветер гуляет между ангарами.

Я поднимаю руку. Тени, всегда послушные, срываются с моих пальцев, стекают вниз, обвивают её лодыжки, запястья, прижимают к стене ангара. Не больно. Но крепко. Она не сможет пошевелиться.

— Что вы делаете?! — Её крик разрывает тишину. — Пожалуйста, прошу, отпустите меня…

Я подхожу ближе. Останавливаюсь в двух шагах. Смотрю на неё — на эту перепуганную девочку со слезами на глазах — и внутри всё переворачивается. Мне это не нравится. Совсем.

— Люси, — говорю я как можно мягче. — Я тебя отпущу, обещаю. Как только ты мне расскажешь, кто ты нахрен такая. И что ты на самом деле делаешь в моём доме.

Она смотрит на меня с недоумением. Абсолютным, чистым недоумением. Будто я спросил, почему трава зелёная.

— Я… я не понимаю… — шепчет она. — Я медсестра… я помогаю…

— Люси, — я делаю ещё полшага вперёд. Мой голос звучит тихо, но в этой тишине каждое слово — как удар грома. — Я хочу просто поговорить. Расскажи мне всё. И мы придумаем, как это решить. Я чувствую твой страх. Он заполняет всё пространство вокруг нас. Поэтому не доводи до того, что не понравится нам обоим.

Я не угрожаю. Я констатирую факт. И это работает лучше любых угроз.

Она ломается.

Слёзы текут по щекам, смешиваясь с соплями, она всхлипывает, пытается вытереть лицо, но тени держат руки. Плечи трясутся.

— Что вы хотите знать? — выдавливает она сквозь рыдания.

— Расскажи про культ. Про «Сад Гефсиманский». Про то, как ты с ними связалась.

И она рассказывает.

Слова льются потоком, сбивчиво, прерывисто. История, от которой у меня холодеет внутри.

Она работала в городской больнице. Обычная медсестра, обычная жизнь. Видела несправедливость каждый день. Как богатым — лучшие лекарства, лучший уход. Как бедные умирают в коридорах, потому что нет мест. Как система плюёт на тех, у кого нет денег и связей.

А доктор Арвин… Она говорит о нём с придыханием, с благоговением. Он был единственным, кто лечил всех одинаково. Кто мог задержаться на шесть часов после своей смены, лишь бы спасти ребёнка из трущоб. Кто ругался с администрацией, требуя лекарств для бедных.

— Он лучший, — всхлипывает она. — Самый лучший врач, которого я знала. Когда он ушёл… к вам… в больнице стало совсем плохо. Без него система рухнула окончательно.

Я слушаю молча. В голове складывается картинка.

— А потом он взял меня сюда. Помощницей. Я была так счастлива. Работать с ним, видеть, как он помогает… Но…