Я наклоняюсь и целую, заглушая крик, когда волна оргазма накрывает её. Тело бьётся в судорогах подо мной, вокруг меня, и это ощущение, эта абсолютная, безоговорочная отдача, заставляет моё собственное семя вырваться с низким, сдавленным стоном. Я изливаюсь в неё, заполняя, помечая как свою на самом глубоком, биологическом уровне.

Мы замираем, тяжело дыша, всё ещё соединённые. Она обмякла подо мной, её пальцы бессильно лежат на моей спине. Я рядом, прижавшись лицом к её шее, вдыхаю её аромат, смешанный теперь с запахом нашего секса, нашего пота, нашей любви.

Это не была страсть. Это было утверждение бытия. Подтверждение того, что мы живы, что мы вместе, и что мы будем бороться за это до конца.

Позже, когда мы лежим переплетённые и дышим в унисон, я знаю, что мне уже пора.

Нортан

Магокар Эрскена ждёт во внутреннем дворе. Сам Коул стоит рядом, одет в тёмный костюм. Символично. Но в его глазах я читаю ту же настороженность, что и у меня.

— Владыка, — кивает он мне.

— Эрскен. Готовы играть в кошки-мышки с правительственными крысами?

— Я всегда готов, — его губы растягиваются в холодной улыбке. — Особенно когда крысы думают, что они коты.

Путь до правительственного квартала Вельдиса занимает меньше часа. Мы летим молча. Каждый погружен в свои мысли. Я откидываюсь на спинку кожаного сиденья, закрываю глаза, но не отдыхаю. Мой разум — это командный центр, а впереди — поле боя. Я прокручиваю возможные сценарии, один за другим, как шахматист, рассчитывающий ходы на двадцать шагов вперед.

Сценарий первый: Грейсон попытается давить на жалость к системе. «Стабильность», «общественный порядок», «необходимость компромисса». Предсказуемо и слабо.

Сценарий второй: попробуют шантажировать, пригрозив обнародовать какие-нибудь вырванные из контекста данные по «Солнечному Сплаву». Смешно. У меня в архивах достаточно грязи на каждого из них, чтобы похоронить их политические карьеры под многометровым слоем позора.

Сценарий третий, самый вероятный: попытка разоружить. Потребуют технологии. Потребуют роспуска моих людей.

Я мысленно раскладываю по полочкам все угрозы и рычаги давления. «Солнечный Сплав» — это не просто компания. Это не просто фабрики и лаборатории. Это нервная система и кровеносные сосуды всего города. Наши артефакты питают энергосети, стабилизируют магическую инфраструктуру, наши коммуникаторы связывают районы, наши защитные куполы прикрывают элитные кварталы. Они дышат воздухом, который я для них очищаю, и смотрят голограммы, которые я для них создаю. Они это знают. Они пользуются этим каждый день.

Но знают ли они, что для меня этот город — лишь прах и тлен? Знают ли они, что единственное, что имеет для меня ценность, спит сейчас в замке в Мортвене, и её живот выгибается под одеялом, храня наше будущее? Знают ли они, на что я готов пойти, чтобы защитить своё? Не империю. Не власть.Своё. Я готов превратить их сияющий город в груду обугленного стекла и истекающих криком развалин, если хоть одна тень ляжет на то, что мне дорого. И отстроить его заново, если это будет нужно. Они не знают. Сейчас узнают.

Магокар бесшумно приземляется на закрытой площадке. Нас встречают у входа в здание, похожее на хрустальный гроб — стерильное сооружение из стекла и полированного металла, холодное и бездушное.

Нас проводят внутрь. Стерильные белые коридоры, бесконечные, как лабиринт, где наши шаги гулко отдаются от глянцевого пола. Безликая охрана в темной униформе с пустыми глазами ведет нас, их лица не выражают ничего, кроме вымуштрованной нейтральности. Они — винтики в машине, и от них веет такой же мёртвой энергией, как от стен.

Наконец, нас вводят в зал заседаний. Пространство огромное, нарочито просторное, чтобы внушить посетителю чувство собственной незначительности. Воздух ледяной, искусственно кондиционированный. В центре громадный овал полированного до зеркального блеска черного стола, в котором уродливо искажаются потолочные светильники. За ним панорамное окно во всю стену, открывающее вид на сияющие небоскребы Вельдиса. Этот вид должен был символизировать их власть, их контроль. Сейчас он выглядел как мишень.

За столом уже сидят они.

Вице-президент Грейсон. Человек с невыразительным, бледным лицом бухгалтера, на котором годы политических игр не оставили ни одной искренней морщины, лишь сетку мелких, расчетливых складок. Но глаза... Глаза — холодные, желтоватые, с вертикальными зрачками удава, который замер в засаде и лишь ждет момента, чтобы удушить добычу. Он сидит с идеально прямой спиной, его пальцы сложены перед ним.

Рядом с ним двое советников. Мужчина и женщина, подобранные, по принципу максимальной неотличимости. Одинаковые строгие костюмы, одинаково отстраненные, почти стеклянные выражения лиц, за которыми прячется хорошо отрепетированный страх.

И, наконец, военный. Генерал с грудью, увешанной орденами, которые должно быть свидетельствуют о его доблести. Его лицо грубое, обветренное, а взгляд пытается просверлить меня насквозь, ища слабость, которую можно было бы сокрушить привычной ему силой. Он не понимает, что имеет дело не с вражеским генералом, а с силой природы. И против урагана его ордена и сабли бесполезны.

— Господин Рэвенкрофт, — Грейсон не встает, лишь указывает на два стула напротив. — Мистер Эрскен. Рады, что вы нашли время для конструктивного диалога.

Я медленно опускаюсь в кресло, чувствуя, как тени в углу комнаты шевелятся от моего раздражения. Эрскен занимает место рядом, его поза расслаблена, но глаза сканируют присутствующих, словно камера.

— Давайте опустим светские условности, Грейсон, — говорю я, не отводя от него взгляда. — У нас с вами общая проблема. Вернее, была. Инквизиция. Вы годами закрывали глаза на их методы, пока это было выгодно. Теперь их нет. Что предлагаете вместо этого карточного домика?

Грейсон складывает пальцы домиком.

— Положение, конечно, крайне неприятное. Массовые беспорядки, подорванное доверие к институтам власти… Ваша… возлюбленная, мистер Рэвенкрофт, является центральной фигурой в этом кризисе. Её обвиняют в убийстве высокопоставленного инквизитора.

— В убийстве палача, — поправляю я его, и мой голос становится тише, а оттого опаснее. — Который вырезал женщин и детей в Мортвене. Спросите у выживших. Если найдете.

— Закон есть закон, — вступает военный, генерал. — Она совершила преступление.

Коул мягко кашляет, привлекая внимание.

— Генерал, с юридической точки зрения, её действия можно трактовать как самооборону при предотвращении преступления против личности. У нас есть показания, архивные данные… Мы можем устроить очень громкий и очень грязный процесс. Для всех.

Грейсон отводит взгляд генерала почти незаметным жестом.

— Мы не хотим грязи. Мы хотим стабильности. Поэтому правительство готово пойти навстречу. Мы готовы объявить о недействительности всех обвинений против мисс Эллендар в обмен на… гарантии.

— Какие гарантии? — Спрашиваю я, уже зная ответ.

— «Солнечный Сплав» передает правительству полные чертежи и патенты на технологии магических артефактов, в частности, на проект «Голиаф». И… вы распускаете свою частную армию. Тех, кого вы называете своими «верными». Нам не нужны неуправляемые вооруженные формирования на территории государства.

Я медленно откидываюсь на спинку кресла. Ловушка захлопнулась. Они хотят разоружить меня. Сначала технологиями, потом силой. Оставить счастливым семьянином в его замке, пока они приберут к рукам всё, что я построил.

Воздух в комнате начинает меняться. Он не становится холоднее или горячее. Он становится… гуще. Тяжелее. Свет от люминесцентных ламп меркнет, будто его поглощает сама материя.

— Вы ошибаетесь, Грейсон, — мой голос теряет последние следы чего-либо человеческого. Он рождается не в моих легких, а где-то в глубине, в той пустоте, что я ношу внутри. Он звучит как скрежет каменных плит, сдвигающихся в древней гробнице, как шепот, доносящийся из-под толщи вековой земли. Я чувствую, как он резонирует не в ушах, а прямо в костях у этих людей. — Вы думаете, это переговоры. Вы думаете, у вас есть рычаги.