И тогда я отпускаю землю.

Тени под нами сгущаются, образуя твёрдую, упругую платформу. Мы отрываемся от каменных ступеней. Плавно. Беззвучно. Воздух свистит в ушах, задирая её волосы и полы моего плаща. Замок Мортвен уходит вниз, превращаясь в игрушечную крепость, освещённую редкими огнями. Мы парим над ним, над его башнями и стенами, над его тёмной, непростой историей.

Мири молчит, но её глаза широко раскрыты. Она смотрит вниз, на проплывающие под нами крыши, на тёмные ленты рек, на редкие огоньки в окнах домов. На тёплый, летний Мортвен, который старается жить, несмотря на шрамы. Я несу её не быстро. Мы летим, как ночная птица, плавно, позволяя ей увидеть всё.

И я веду её на восток. Туда, где за каменной оградой замка, в стороне от главных построек, лежит забытый всеми уголок.

Сад.

Мы спускаемся так же бесшумно, как и взлетели. Мои ноги касаются мягкой, поросшей мхом земли. Тени рассеиваются, оставляя меня в тёмном облачении, но короне я позволяю остаться. Я осторожно, бесконечно бережно ставлю её на ноги. Её пальцы ещё цепляются за меня.

Мы стоим на краю сада. Вернее, того, что от него осталось. Или… того, чем он стал.

Воздух здесь другой. Тёплый, влажный, густой от ароматов, которых не должно быть. Цветов.

Я веду её за руку по узкой, почти заросшей тропинке. И с каждым шагом чудо становится явью.

Розарии. Не ухоженные, не подстриженные, а буйные, дикие, взбирающиеся по полуразрушенным каменным аркам. Белые, алые, почти чёрные бархатные розы. Клематисы, обвивающие стволы старых яблонь синими и фиолетовыми водопадами. Пионы, тяжёлые, пьянящие. Лаванда, серебристым морем стелющаяся у наших ног.

Сад моей матери.

Я останавливаюсь посреди этой внезапной, невозможной красоты. Голос, когда начинаю говорить, звучит чуждо даже мне самому — тихо, с невероятной, давно забытой болью.

— Его… любила моя мама. Она сажала каждый куст. Выписывала семена из-за границы. Говорила, что магия хороша, но ничто не сравнится с терпением земли.

Я делаю паузу, глотая ком, вставший в горле. Двадцать пять лет. Двадцать пять лет я не переступал эту невидимую черту. Это место было могилой. Храмом призраков. Каждое дерево, каждый камень напоминали о смехе, который стих, о руках, которые больше не коснутся, о жизни, которая была растоптана.

— Я не приходил сюда… с тех пор. Боялся. Призраки здесь… они были громче теней.

Я смотрю на неё, на её лицо, озарённое лунным светом и отражающее всё это невероятное цветение.

— Но этой весной… он зацвёл. Сам. Без ухода. Без магии. Впервые за двадцать пять лет.

Поднимаю руку, указывая на дикое, прекрасное буйство вокруг.

— Он зацвёл для тебя, Мири. Только для тебя.

Я делаю шаг к ней, затем ещё один. Моё тёмное облачение кажется чужим среди этой живой, дышащей красоты. И это правильно. Потому что я здесь — чужой. Но я пришёл, потому что должен.

— Я не хороший человек, Мири, — слова вырываются жёстко, как признание на исповеди. — Я делал ужасные вещи. Ты видела лишь малую часть. Я ломал. Уничтожал. Я — Повелитель Тьмы. И тьма во мне — не метафора. Это суть.

Останавливаюсь прямо перед ней. Смотрю в её глаза, в эти бездонные, тёмные озёра, которые стали моим небом.

— Но я хочу… я должен сделать хоть одну вещь правильно. Самую важную.

И тогда я опускаюсь. На одно колено. Каменная крошка впивается в ткань на колене, но я не чувствую ничего, кроме бешено колотящегося сердца.

В этот миг сад взрывается светом.

Не ярким, не ослепляющим. Мягким, тёплым, зеленовато-золотым. Светлячки. Сначала один, потом три, потом десятки, сотни. Они выплывают из-под листьев, из чашечек цветов, из самой темноты. Их хоровод закручивается вокруг нас, превращая сад в живой, пульсирующий светом собор. Они отражаются в её широко раскрытых глазах, и это самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел.

Не отрывая взгляда, я достаю из складок плаща маленькую, тёмную коробочку. Она простая, из чёрного дерева, отполированного до зеркального блеска. Мои пальцы, привыкшие сжиматься в кулак, ломать и уничтожать, сейчас невероятно нежны.

Внутри, на чёрном бархате, лежит оно.

Кольцо.

Не простое. Не скромное. Оно создано, чтобы длиться вечность. Тончайшая, ажурная платина, сплетённая в виде вьющихся ветвей без листьев, обвивает палец. А в его сердце, удерживаемое этими ветвями, покоится камень. Не алмаз. Чёрный бриллиант. Глубокий, как сама ночь, в нём пляшут отсветы света светлячков, как далёкие звёзды в чёрной дыре. Он не слепящий. Он притягивает. Вбирает в себя весь свет и отдаёт его обратно — тёплым, глубоким, таинственным сиянием. Он — как я. И он — для неё.

В её глазах стоят слёзы. Они не катятся. Они просто есть, делая её взгляд ещё более сияющим, чем все светлячки мира.

— Мири Эллендар, — мой голос звучит тихо, но каждая буква отлита из стали и шёпота. — Моя маленькая Светлая. Окажешь ли ты мне честь… стать моей вечной спутницей? Днём и ночью. Светом и тенью. Жизнью и… вечностью. Навсегда?

Слово «навсегда» повисает в воздухе, тяжёлое, как обет, сладкое, как надежда.

Она не кричит «да». Она даже не говорит это громко. Она просто смотрит на меня, и по её щеке наконец скатывается та самая, единственная слеза. Она падает на мою руку, горячая, как благословение.

— Навсегда, — выдыхает она шёпотом, в котором — вся её душа, вся её боль, вся её бесстрашная, прекрасная любовь.

Мои пальцы, твёрдые и уверенные, берут кольцо. Я беру её руку — ту самую, что когда-то дрожала от страха передо мной, — и надеваю его на безымянный палец. Оно садится идеально. Как будто всегда было её частью.

И тогда я поднимаюсь. Не отпуская её руки. Смотрю на неё — мою невесту, мать моего ребёнка, мой свет, моё искупление.

И целую её.

Это не поцелуй страсти, хотя в нём есть и это. Это поцелуй обета. Печати. Слияния. Это клятва, высеченная не на камне, а на самых атомах нашего бытия. В нём — вся моя тёмная, израненная сущность, которую я отдаю ей на хранение, и вся её светлая, стойкая душа, которую она доверяет мне.

Когда мы наконец отрываемся, она плачет. Тихие, счастливые слёзы текут по её лицу безудержно. Она прижимает руку с кольцом к груди, прямо над сердцем.

— Я… я до тебя, — говорит она, прерываясь всхлипом, — не знала, Нортан. Не знала, что такое… настоящая любовь. Что такое настоящее счастье. Я думала, это что-то из книг. Из сказок.

Она поднимает на меня взгляд, и в её глазах сияет вся вселенная.

— А ты подарил мне и то, и другое. Ты подарил мне… всё.

Я не могу говорить. Всё, что я мог сказать, я уже сказал — кольцом, поцелуем, этим цветущим садом мёртвых. Я просто прижимаю её к себе, чувствуя, как её слёзы впитываются в тёмную ткань моего одеяния. И мы стоим так, среди волшебного сада, под хороводом светлячков, под безмолвным свидетельством звёзд.

Навсегда.

Это не просто слово. Это приговор. Это дар. Это наша судьба, которую мы выбрали сами. Из тьмы и из света. Вместе.

Астра

Логан оказался приятнее, чем я ожидала. Ушёл с работы, как я и намекала, или просто взял бессрочный отпуск — неважно. Факт в том, что теперь он постоянно под рукой. Красивый, податливый, с голодными глазами, которые следят за каждым моим движением. Именно то, что мне нужно.

Сегодня он позвал меня на вечеринку. Какую-то презентацию нового бренда в клубе «Эклипс». Я колебалась, но в итоге решила: почему бы и нет? Выполню свою часть сделки. Посмотрю, как он пыжится, представляя меня своей добычей. А заодно... клуб. Музыка. Танцы. Возможность раствориться в толпе и насладиться роскошью.

Выбираю платье. Останавливаюсь на чёрном, в пол, из струящегося крепа. Оно облегает каждый изгиб, оставляя спину полностью открытой до самой поясницы. Никаких украшений. Только высокие каблуки-шпильки, от которых ноги кажутся ещё изящнее, и тёмная помада на губах, цвета запёкшейся крови. Я смотрю на своё отражение в зеркале во весь рост. Да. Именно так.