После вчерашнего, после той дикой необузданной страсти в лесу. Я больше не хочу убегать. Не хочу уходить из этого дома с его каменными стенами, которые больше не давят, а защищают. Не хочу уходить от этого мужчины с его опасными руками и абсолютной, пугающей честностью.

Я влюблена в него. Осознание приходит не с озарением, а с тихим, горьким вздохом облегчения. Да, он монстр. Но он мой монстр. И в его тени я, наконец, перестаю бояться самой себя.

— Коул, — начинаю я, и голос мой дрогнул. — Насчёт моей старой квартиры…

Он уже всё понимает.

— Я перевезу твои вещи. Всё, что захочешь взять. Квартиру продам. Деньги будут твоими. Положишь на счёт, потратишь на что захочешь. — Он говорит это так, будто речь о выносе мусора, а не о символическом сожжении всех мостов с прошлой жизнью.

— Я… не возражаю, — выдыхаю я.

И это правда. В той квартире остались призраки. Призрак отца, который оказался лже-героем. Призрак Анта, который оказался ничтожеством. Призрак той наивной, жестокой девочки, которой я была. Пусть Коул разберётся с этим. У него это хорошо получается.

Он наклоняется и целует меня. Нежно. Без вчерашней ярости.

Потом я встаю под душ, смывая с себя последние следы внутренней борьбы. Готовлюсь к встрече не как жертва, а как взрослая женщина к опасной, но необходимой беседе. Выбираю простую, строгую одежду. Ничего яркого, ничего, что могло бы выдать смятение. Только нейтралитет и сила.

Глядя на своё отражение в зеркале, я не вижу прежнюю Лину. Я вижу другую. Сломанную, собранную заново, с шрамами на душе и странным, твёрдым огнём в глазах. Ту, что прошла через ад и вышла из него не с пустыми руками. С пониманием. И с ним.

Сегодня я посмотрю в глаза женщине, которая дала мне жизнь и чуть не отняла её. Чтобы наконец сказать «прощай».

Я уже почти готова. Простые черные брюки, белая блуза, волосы собраны в тугой хвост. Маска собранности и твёрдости готова. Я стою перед зеркалом в гостиной, проверяю, не дрожат ли руки. Нет. Руки спокойны. Внутри холодная, чёткая решимость. Я сделаю это. Посмотрю ей в глаза. Разберём этот страшный пазл до конца.

И тут раздаётся резкий, настойчивый звонок коммуникатора Коула. Он бросает на меня быстрый взгляд, поднимает бровь — «подожди» — и выходит в кабинет. Дверь закрывается не до конца.

Я слышу обрывки. Не слова, а тон. Сначала его обычный, ровный, деловой голос. Потом пауза. После… совершенно иной оттенок беседы. Более низкий, отрывистый. Ещё одна пауза, затянувшаяся. Я невольно замираю, прислушиваясь. Слышу только одно отчеканенное слово: «Понял».

Затем тишина. Долгая. Слишком долгая.

Наконец, шаги. Он возвращается в гостиную. Абсолютно невозмутимый. Ни злости, ни раздражения. Полная, безусловная пустота. И от этого становится по-настоящему страшно.

Он останавливается напротив, смотрит сквозь меня, будто я часть мебели.

— Можешь больше никуда не собираться, — говорит он ровным, лишённым интонации голосом. — Твоя мать сбежала.

Слова не сразу доходят до сознания. Они просто висят в воздухе, абсурдные и невозможные.

— Что? — Вырывается у меня хриплый шёпот. — Как? Это… это невозможно. Там охрана, магические барьеры…

— Возможно всё, — перебивает он, и в его ответе слышится не досада, а почти восторг охотника, которого выпустили на самую интересную дичь. — Это доказывает лишь то, что у неё остались связи. Или фанатики, готовые ради неё на всё. Это даже… интересно.

Он подходит к столу, берёт хрустальный пресс-папье, тяжёлый, идеальной огранки. Разглядывает его, поворачивая в пальцах.

— Значит, не придётся играть в тюремные свидания, — продолжает он, и его голос становится тише, интимнее. — Значит, я смогу найти её сам. Лично. Без свидетелей. Без правил.

Он произносит это с таким холодным, почти радостным оживлением, что меня пробирает дрожь. Не паника, что была после яда. А новый, чистый ужас. Я вижу в его глазах ясный, безжалостный расчёт. И понимаю — он даже обрадовался. Теперь у него есть личный проект. Охота.

— Коул, нет… — вырывается у меня, и я сама слышу, как в голосе звенит мольба. Я хватаю его за руку, ту самую, что держит пресс-папье. — Ты же не… ты не убьёшь её? Пожалуйста. Она… она всё же моя мать. Какая бы она ни была.

Он медленно поворачивает ко мне голову. Его взгляд тяжёлый, пронизывающий.

— Лина, — произносит он моё имя так, будто напоминает мне, кто я. — Инквизиции больше нет. Твоя работа закончена. Тебе не нужно никуда ходить, ни о чём беспокоиться.

Он ставит пресс-папье обратно на стол с тихим, точным щелчком.

— Я обеспечу тебя всем. Ты можешь сидеть дома. Читать, спать, смотреть на звёзды. Всё, что захочешь. А я… я разберусь с твоей матерью. Сам.

В этих словах нет угрозы. Есть простая, неоспоримая констатация факта. И от этого ещё страшнее. Он может сделать с ней что угодно. И сделает.

— Но у неё… у неё больше никого нет! — лепечу я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Это не любовь. Это что-то древнее, животное, инстинктивное. Последняя ниточка к тому, что когда-то было семьёй. — Отец мёртв. Я… Я осталась одна. И она тоже…

Коул смотрит на меня долго-долго. Потом его рука поднимается, и холодные пальцы касаются моей щеки, смахивая предательскую слезинку, которую я не успела сдержать.

— Ты не одна, — говорит он тихо, но так, что эти слова вбиваются в самое нутро, становятся истиной крепче каменных стен его дома. — У тебя есть я. Всегда. Это не пустые слова. Это факт.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, и его прикосновение одновременно пугает и успокаивает.

— А что касается родственников… — он делает небольшую паузу, и в его глазах вспыхивает знакомый, опасный огонёк одержимости, — теперь твоя единственная семья — это я. И наш будущий ребёнок, если мы его заведём. Всё остальное — пыль.

Он наклоняется и целует меня в лоб. Сухо, по-деловому. Как ставят печать.

— Иди отдохни. Забудь о сегодняшней встрече. Обо всём. Я позабочусь обо всём. Как и обещал.

Он разворачивается и уходит в кабинет, оставив меня стоять одной среди роскошной, бесчувственной гостиной.

Я остаюсь одна. С леденящим ужасом от того, на что он способен. И со странным, тёплым комком в груди от его слов: «У тебя есть я. Всегда».

Он мой монстр. Мой защитник. Мой тюремщик и мой дом. И теперь он ушёл на охоту. А мне остаётся только ждать и надеяться, что в его странных, извращённых понятиях о справедливости найдётся хоть капля милосердия для женщины, которая дала мне жизнь.

Мири

Атмосфера в Мортвене стала более приятной. Замок словно дышит. Камень хранит тепло дневного солнца, с кухни доносится запах выпечки. Мама настояла на том, чтобы готовить сама. «Пусть хоть что-то здесь напоминает о доме», — было её твёрдое решение.

И теперь она действительно хозяйничает. Вчера уже к полудню, весь штат немногочисленной, но тщательно подобранной прислуги — поваров, горничных, охранников — знал, что отныне все бытовые вопросы решает госпожа Марго.

Спокойно, без суеты, с тихой, непререкаемой уверенностью, которая заставляет даже самых суровых магов-охранников почтительно кивать и говорить: «Слушаюсь». Она вписалась в эти стены так естественно, будто всегда здесь и была. Не гостья — а опора.

Я стою рядом, разбиваю яйца в миску. Наш с ней танец на кухне отлаженный, привычный. Мы не говорим о главном. Пока не говорим. Просто создаём стопку золотистых, тонких блинчиков.

— Ты муку просеяла? — Спрашивает мама, не глядя, помешивая соус.

— Конечно, — улыбаюсь я. — Как учила.

Она кивает, довольная. И тут в дверном проёме возникает тень. Нортан.

Он выглядит словно тёмная и неотъемлемая часть пейзажа замка. Его взгляд сначала находит меня, и в серебристая глубина глаз смягчается на долю секунды. Потом переходит на маму, и в нём появляется что-то вроде уважительного любопытства. Он наблюдает за нашей идиллией, не нарушая её.