Мне лет двенадцать. Я прогуляла уроки боевой магии, чтобы пойти с подругами в парк. Отец узнал. Его лицо было багровым от ярости.

— Ты дочь Рейнхарта! — Рычал он, срывая с вешалки ремень. — Ты не имеешь права на слабость! На безответственность!

Я плакала, умоляла, но он был неумолим. Он занёс руку. И тут в кабинет вошла мать.

— Маркус, достаточно, — её голос был тихим, но он заставил отца замереть.

— Джорджина, она должна понять…

— Она всё понимает, — мать подошла ко мне и встала между мной и отцом. Её спина была прямой и неприступной. — Дисциплина — это одно. Унижение — другое. Она наша дочь, а не твой солдат. У неё могут быть слабости. Я позабочусь о её воспитании.

Отец что-то пробормотал, но отступил. В тот день мать спасла меня. Она была моей защитницей.

Теперь эта же женщина стоит передо мной и требует, чтобы я стала бездушным солдатом. Чтобы я продолжила их грязное дело.

— Его дело… — начинаю я, и голос мой срывается. — Ты уверена, что оно было… чистым? Что отец был святым?

Лицо матери искажается.

— Что ты хочешь сказать? — Каждый звук как удар хлыста.

— Я хочу сказать, что, может быть, мы не те, за кого себя выдаём! — Вырывается у меня. — Что, может быть, за всем, ради чего мы жертвуем, скрывается нечто… ужасное!

Я вижу, как её глаза сужаются до щёлочек. Она будто всё поняла. Дура! Выдала себя!

— Так вот оно что, — её шёпот полон смертельной опасности. — Это не просто стресс. Это… разложение. Кто посеял в тебе эти сомнения, Лина?

Я молчу, чувствуя, как предательская краска заливает щёки.

— Ах так, — она медленно кивает, и её лицо снова становится непроницаемой маской. — Предательство. В моём собственном доме. Воспитанное на моих же хлебах. Твоему отцу разбило бы сердце видеть тебя такой.

Она поворачивается и идёт к двери. Её рука на ручке.

— Ничего не предпринимай, Лина. Ни слова. Ни жеста. Я буду следить за тобой. И если мои подозрения подтвердятся… — она оборачивается, и в её взгляде — обещание полного уничтожения. — Я сама позабочусь о восстановлении чести семьи Рейнхарт. Какими бы методами мне для этого ни пришлось воспользоваться.

Она выходит. Дверь закрывается.

Я остаюсь одна. Дрожащая. Раздавленная. Она всё знает. Или почти всё. И теперь я зажата между двух чудовищ. Тем, что забрало мою душу, и тем, что её вырастило. Вопрос только, кто из них страшнее?

Вечер. Я не выключаю голографический экран. Он горит, как открытая рана, транслируя хаос, который мы с Коулом помогли развязать. Канал за каналом. Не цензурированные официальные сводки, а живые, яростные кадры.

Люди. Сотни, тысячи людей выходят на улицы Вельдиса. Их лица искажены гневом и болью. Они несут самодельные плакаты. «ДОЛОЙ ИНКВИЗИЦИЮ!», «МЫ НЕ РАБЫ!», «ПРАВДЫ!». Они кричат. Их крики, кажется, доносятся сквозь стены моей квартиры, проникают прямо в кости. Они бросают камни в сияющие фасады правительственных зданий. Магические барьеры трепещут под напором их ярости.

Я помогла этому случиться. И от этого сознания меня тошнит.

Мне страшно. До дрожи. До слёз, которые не приходят. Я не могу дышать. Я хватаю коммуникатор. Мои пальцы дрожат так, что я дважды промахиваюсь мимо его номера.

Он отвечает на первом же гудке.

— Лина.

— Это невыносимо, — мой голос хриплый, сдавленный шёпот. — Я не могу… Врать… Ждать… Я всё вижу…

— Я знаю, что ты видишь, — его голос спокоен. — Это и есть правда. Голая и некрасивая. Инквизиции конец. К утру всё будет кончено. Тебе нужно лишь немного потерпеть.

Пауза. Я слышу, как он делает глоток чего-то.

— Почему ты не здесь? — Спрашивает он, и в его тоне нет упрёка, лишь лёгкое любопытство. — С тобой всё в порядке? С тобой ничего не случится, пока ты со мной.

«Пока ты со мной». Эти слова должны были утешить. Но они звучат как угроза.

— Я… я не знаю, — с трудом выдавливаю. — Не знаю, что сейчас буду делать. И не знаю… как нам быть дальше. Всё стало слишком сложно. Ты… ты убил Анта. Ты уничтожил всё, что у меня было.

Я говорю это, и меня передёргивает. Ант. Его лицо всплывает в памяти. Не надменное, каким он был в конце, а смеющееся, каким я видела его в самом начале. И теперь его нет. Стёрт. По воле человека, с которым я сейчас говорю по телефону.

— На работе все думают, что ты просто заболел, — бормочу, сама не зная зачем. — Никто не знает, что ты…

В этот момент раздаётся резкий, настойчивый звонок в дверь.

Сердце замирает, а затем начинает колотиться с бешеной силой, громко стуча в ушах.

— Мне… мне нужно идти, — лепечу в трубку.

— Лина, подожди…

Я обрываю связь. Коммуникатор падает на диван. Звонок в дверь повторяется. Нетерпеливый. Властный.

Кто это? Мать? Она пришла восстанавливать честь семьи? Отряд инквизиторов, чтобы арестовать меня как сообщницу?

Ноги ватные. Каждый шаг даётся с огромным трудом. Я подхожу к двери. Моя рука тянется к замку, дрожа.

Я делаю глубокий вдох и открываю.

Дверь распахивается. На пороге мать. За её спиной, как бездушные тени, стоят двое инквизиторов в полной боевой экипировке. Её лицо — ледяная маска. В глазах — холодное, беспристрастное решение.

Она не говорит ни слова. Просто резким жестом отдаёт приказ.

Инквизиторы шагают вперёд. Я отступаю, но спина упирается в стену.

— Мама? Что ты делаешь?

Их руки, сильные и безжалостные, хватают меня за плечи. Я пытаюсь вырваться, но это бесполезно. Один из них прижимает меня к себе, а второй достаёт шприц с мутной, перламутровой жидкостью. Я вижу, как игла приближается к моей шее.

— Нет! — Кричу я. — Мама, останови их!

Но она лишь смотрит. Холодно. Отстранённо.

Резкая боль в шее. Лёд разливается по вене. Стены начинают плыть. Звуки становятся приглушёнными, как будто я погружаюсь под воду. Темнота накатывает стремительно и безжалостно, поглощая свет, звук, сознание.

Я прихожу в себя ощущая ломоту во всём теле, голова раскалывается. Пытаюсь пошевелиться, но не могу, металл сковывает запястья и лодыжки, пригвоздив к тяжёлому стулу. Меня заточили в знакомых стенах комнаты для допросов. Серая, без окон, с зеркалом в полстены, за которым кто-то наблюдает.

Сконцентрироваться чтобы вызвать хоть искру магии и разорвать эти оковы не выходит. Стул подавляет энергию.

Я всегда считала, что магия — это привилегия, которой не стоит разбрасываться. Сейчас бы отдала всё за одну вспышку силы.

Дверь открывается. Входит мать. Она одна. Её каблуки отбивают чёткий ритм по бетонному полу.

— Мне жаль, что до этого дошло, Лина, — её голос звучит ровно, без единой нотки сожаления. — Но ты должна сказать мне всё.

Я сжимаю губы. Отвожу взгляд.

— Я ничего не знаю.

— Ты лжёшь, — она останавливается прямо передо мной. — И плохо. Даю тебе последний шанс, будь сговорчива.

Молчу, но внутри всё кричит.Я не выдам его. Я не выдам Коула.

Мать вздыхает, как будто имеет дело с непослушным ребёнком. Затем её рука со всей силы бьёт меня по лицу. Голова дёргается в сторону, в ушах звенит, во рту появляется вкус крови.

— В последний раз, Лина. Говори.

Я плюю кровью на пол между нами, снова поднимаю на неё взгляд не издав и звука.

На её лице появляется тень усталого разочарования.

— Очень жаль. Тогда мы сделаем это по-другому.

Мать отступает на шаг. Её руки поднимаются, и между ладонями зарождается сфера ослепительно-белого света. Она растёт, превращаясь в мерцающий купол, и опускается на меня. Я зажмуриваюсь от боли, этот «свет» жжёт кожу, как кислота.

Затем она достаёт небольшой кейс. Внутри, на чёрном бархате, лежит шприц, заполненный жидкостью цвета воронёной стали с ядовито-фиолетовым отливом.

— Знакомься, — говорит она, поднося иглу к моим глазам. — Нейротоксин Арахны Молчания. Обитает в пещерах на дальних рубежах. Его яд не убивает. Он растворяет барьер между сознанием и подсознанием. Ты будешь видеть самые твои глубокие страхи и желания, переплетённые в причудливый бред. И в этом состоянии ты не сможешь контролировать то, что говорят твои уста.