Я чуть не фыркнула. Равновесие. Да, конечно. Если под равновесием понимать состояние, когда внутри попеременно то взрывается вулкан, то наступает ледниковый период.

Он подошёл ближе, чтобы оценить структуру кристалла. Его движение было безобидным, но я невольно отпрянула. После вчерашнего любое вторжение в личное пространство заставляло кожу покрываться мурашками. Оскар заметил это, его рыжие брови слегка приподнялись.

– Всё в порядке? Вы выглядите… напряжённой. – Всё в порядке, – буркнула я, заставляя розу таять в облачке пара. – Просто не выспалась.

Он кивнул, делая вид, что верит. Потом, словно мимоходом, пока я собирала с пола обронённый грифель, он мягко, почти задушевно сказал: – Знаете, я рад, что вы смогли найти общий язык с его высочеством. Это должно облегчить ваше… будущее. Хотя, признаться, был немного удивлён.

Я замерла, не поднимая головы. – Удивлены? Почему это? Все хотят замуж за принца

– Ну… – он сделал паузу, искусно подобранную. – После той сцены с поцелуем я думал, между вами будет больше… напряжения. Но вчера вечером, когда я проходил мимо гостиной, я слышал, как принц беседовал с вашими родителями. Он говорил что-то об «успешном укрощении» и о том, что «дикарка наконец-то начинает понимать своё место». Довольно резкие выражения, конечно, но, видимо, такова мужская бравада среди аристократов.

Слова упали в тишину зала, как капли яда. Меня будто ошпарили. «Укротил дикарку». Те самые слова, которые я сама в гневе бросала ему в лицо. И которые он теперь использовал, чтобы похвастаться перед моими родителями? Как перед товарищами после удачной охоты?

Внутри всё похолодело. Лёд, который я только что так виртуозно контролировала, зашевелился в глубине, отвечая на новый приступ жгучей обиды. – Вы, возможно, ослышались, маэстро Оскар, – голос мой прозвучал неестественно ровно. – Его высочество, наверное, шутил.

Оскар развёл руками, изобразив лёгкое смущение. – Вполне возможно. Я не настаиваю. Просто… порадовался за вас. Кажется, вы принимаете неизбежное с достоинством.

Он вернулся к демонстрации следующего рунического круга, оставив меня наедине с нарастающей бурей. «Ослышался. Конечно, ослышался. Или намеренно исказил». Но зёрно сомнения было брошено в благодатную почву моих старых страхов. Оно тут же пустило корни, подпитываемые воспоминанием о его властных руках, о его смехе, о том, как легко он играл со мной с самого начала.

Урок тянулся мучительно долго. Я автоматически выполняла указания, но лёд выходил хрупким, безжизненным. Всё во мне было сосредоточено на одном: «Он сказал это. Он действительно так сказал?».

Когда Оскар наконец отпустил меня, я почти выбежала из зала. Мне нужно было воздуха. Мне нужно было убежать от этих мыслей. Я бродила по коридорам, не видя ничего вокруг, пока не оказалась возле отцовского кабинета. Дверь была приоткрыта. И из неё донёсся голос Ричарда.

Я замерла, прижавшись к холодной стене. Сердце заколотилось так громко, что я боялась, его услышат.

– …она должна понять, что её место рядом со мной, в столице, – говорил Ричард. Его тон был твёрдым, без привычной мне насмешливой нотки. Это был голос принца, привыкшего командовать. – Её капризы, её упрямство – всё это мило, Уильям, но пора прекращать. Ей нужно осознать свою роль.

Я не дышала. В висках стучало. «Капризы. Упрямство. Осознать роль». Каждое слово било, как молот, загоняя ледяной гвоздь в самое сердце.

Послышался голос отца, приглушённый, что-то отвечающий. Но я уже не слушала. Я слышала достаточно. Вырванные из контекста, эти фразы складывались в чёткую, неопровержимую картину. Ту самую, которой я боялась с самого начала.

Оскар не солгал. Он не ошибся.

Всё, что было между нами — насмешки, разговоры, эта безумная ночь в библиотеке, было всего лишь частью плана? Плана по «укрощению» строптивой графини, которую нужно было мягко, но настойчиво привести к осознанию «своего места». Рядом с ним. В качестве приложения. Пешки.

Лёд, который клокотал внутри, вдруг утих. Не взорвался, а, наоборот, сконцентрировался, сжался в твёрдую, идеально гладкую и непробиваемую глыбу. Всё тепло, вся смятенная надежда, всё это дурацкое, предательское влечение — всё было заморожено в один миг.

Я тихо, на цыпочках, отступила от двери и пошла прочь. Шаги мои были чёткими и ровными. Во мне не было больше ярости. Только холодная, безжалостная ясность.

Мои худшие опасения сбылись. Я была пешкой. Красивой, «уникальной» пешкой в его королевской игре. И ночь в библиотеке была не взрывом чувств, а всего лишь… тактическим ходом. Очередным способом сломить сопротивление. Почему я решила, что он не такой?

Я поднялась к себе в покои, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. За окном кружился снег. Я смотрела на него и чувствовала, как моя магия, обычно отзывчивая и живая, замирает, превращаясь в статичную, величественную пустыню внутри меня. Так будет безопаснее. Так будет правильно.

Он получил то, что хотел. Теперь он, наверное, скоро уедет, уверенный в своей победе. Или останется, чтобы продолжить «обучение» покорной невесты. Но он ошибался. Лёд, который он считал растопленным, был лишь тонкой коркой на поверхности океана. А теперь этот океан замерзал до самого дна. И в его глубине не было больше ни гнева, ни страсти. Только тишина. Тишина и решение.

Решение созрело во мне, как идеальный, без единого изъяна кристалл – холодное, твёрдое и прозрачное. Сомнения испарились. Осталась лишь ясность, режущая, как лезвие. Я знала, что он придёт. После той ночи, после слов, услышанных у кабинета отца, он не мог не прийти с официальным предложением. Чтобы поставить жирную точку в своём «укрощении».

И он пришёл.

Весть о том, что его высочество желает видеть семью Винтерхалл в парадной гостиной после полудня, была передана с таким торжественным видом, будто объявляли о визите самого короля. Мать, сияя, принесла моё самое изысканное платье – из серебристо-голубого бархата, того же оттенка, что и мои волосы. Оно было прекрасно и невыносимо тяжелым.

– Он сделает всё правильно, доченька, – шептала она, поправляя складки на моих плечах. – Как и подобает джентльмену. Ты увидишь.

Я видела лишь отражение в зеркале: бледное лицо, слишком яркие глаза и губы, сжатые в тонкую, безжисленную нить. Внутри была тишина. Тишина ледника.

Отец, в своём лучшем камзоле, выглядел необычно серьёзным и немного грустным. Он молча подал мне руку, и мы двинулись вниз.

Гостиная преобразилась. Занавеси были раздвинуты, впуская бледный зимний свет. В воздухе витали тонкие нотки ладана и воска. И в центре комнаты, залитый этим светом, стоял он.

Ричард. Он был облачён в парадный мундир тёмно-синего цвета, отделанный серебряным галуном, который оттенял его тёмные волосы и делал глаза ещё более пронзительными. Он был воплощением королевского достоинства, власти и уверенности. Увидев меня, его взгляд на мгновение смягчился, в нём промелькнуло что-то знакомое, то самое, что заставляло меня раньше сомневаться. Но я знала правду. Это была лишь игра.

Мои родители заняли места в креслах, будто зрители в театре. Я осталась стоять, чувствуя, как холод от моих ступней поднимается вверх, сковывая каждую мышцу.

Ричард сделал шаг вперёд. Его движения были безупречны, выверены годами тренировок и происхождением. Он не спеша опустился на одно колено. Паркет тихо скрипнул под его весом. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит огонь в камине.

– Графиня Хлоя Элис Винтерхалл, – начал он, и голос, низкий и звучный, заполнил пространство. – С того момента, как я впервые увидел вас, моя жизнь обрела новые краски. Ваша сила, ваш ум, ваша непокорная, живая душа покорили меня так, как не покоряли целые королевства.

Он говорил красиво. Искренне? Возможно, в этот момент он и сам верил в свои слова. Но я видела не его. Я видела его профиль, освещённый огнём камина в библиотеке, слышала его хриплый шёпот, чувствовала его руки на своей коже. А потом – его твёрдый, командирский тон за дверью кабинета: «…её капризы пора прекращать».