Мать подошла ко мне, на этот раз твёрдо взяв мои ледяные руки в свои тёплые. – Доченька, даже если это правда… Его высочество путешествует со своей охраной. У него есть дегустаторы, люди, которые проверяют всю еду и питьё. Никто не позволит принцу выпить что-то непроверенное.

Их спокойствие, их попытки найти рациональное объяснение обжигали меня сильнее любой ярости. Они не понимали! Они не слышали того ледяного, расчётливого тона в голосе Оскара.

– У него не было слуг! – выпалила я. – Вчера, когда он уезжал, он был один в карете со своим адъютантом! А если этот адъютант – их человек? Если вино подали как «прощальный подарок от этого дома»? Он мог не проверить то, что, как он думает, идёт от нас! От меня! Он мог выпить его из… из вежливости, или чтобы забыться, или… – голос мой сорвался. Я представляла эту картину слишком ярко: Ричард в дорожной карете, мрачный, обиженный, берущий в руки кубок с тёмно-красной жидкостью…

Отец нахмурился. Лицо его стало твёрдым, деловым. – Хорошо. Предположим, ты права. Первое, что нужно сделать – найти Оскара и выяснить всё у него.

Он резко дернул за шнур звонка. Через минуту в кабинет вошел старший дворецкий. – Найдите маэстро Оскара. Немедленно. Скажите, что граф требует его присутствия по срочному и важному делу.

Время, пока дворецкий отсутствовал, тянулось мучительно. Я металась по кабинету, не в силах усидеть на месте. Мать пыталась уговорить меня выпить успокоительного чаю, но я лишь отмахивалась. Наконец дворецкий вернулся один. На его обычно невозмутимом лице читалось замешательство.

– Маэстро Оскара нет в его покоях, ваша светлость. Его личные вещи также отсутствуют. Конюх сообщил, что на рассвете маэстро запросил лошадь, сказав, что отправляется за редкими зимними травами для уроков. Больше его не видели.

Ледяная тишина воцарилась в кабинете. Оскар бежал. Это было доказательством. Самым страшным доказательством.

– Нужно послать гонцов, – тут же сказал отец, но в его голосе уже не было прежней решительности, а лишь тяжесть. – Предупредить стражу на дорогах… Оповестить капитана городской стражи…

– И что ты им скажешь? – спросила мать тихо, но чётко. – Что на основании подслушанного нашим потрясённым ребёнком разговора мы обвиняем уважаемого магистра, гостя в нашем доме, в заговоре против короны? Что наследный принц, возможно, отравлен? Уильям, у нас нет доказательств. Только слова Хлои. Которые… – она болезненно посмотрела на меня, – Которые могут быть истолкованы как попытка оправдаться после скандального отказа.

Её слова были как удар кинжалом. Холодным и точным. Она не обвиняла меня. Она просто говорила правду, какой её увидят другие.

– Так что, мы ничего не сделаем? – прошептала я, и в моём шёпоте зазвенела нарастающая истерика. – Просто будем ждать, пока придёт весть, что он мёртв? И тогда начнутся расследования, и они найдут это вино, и все скажут, что это я, обиженная невеста, слала ему отравленные дары? Или что он сам напился с горя? Мы позволим им убить его и свалить всё на нас?!

– Хлоя, нужно действовать по закону, – сказал отец, но его голос звучал устало. – Я отправлю доверенных людей, чтобы они нагнали принца и… деликатно предупредили его о возможной угрозе. Но открыто выдвигать обвинения без улик… это может быть расценено как клевета. Это поставит под удар не только тебя, но и всю нашу семью.

Их осторожность, их расчётливость в этот момент показались мне худшим из предательств. Во мне что-то порвалось. Лёд, страх, стыд – всё это взорвалось белой, безумной яростью.

– Значит, вы выбираете свою безопасность? Свой тихий, спокойный мирок? – мой голос зазвучал низко и опасно. – Вы готовы позволить убить невинного человека, потому что боитесь последствий? Человека, который, возможно… который… – я не договорила, снова увидев его лицо в момент отказа: растерянное, уязвлённое, живое.

– Хлоя, не говори так! – воскликнула мать, но я её уже не слушала.

Я видела только их бездействие. Их страх. И понимала, что ждать помощи мне неоткуда.

– Хорошо, – сказала я ледяным тоном, который заставил их обоих вздрогнуть. – Делайте, что хотите. Посылайте своих гонцов, пишите свои письма. А я… я не буду сидеть сложа руки.

Я развернулась и выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что с полок слетели несколько фолиантов.

– Хлоя! Вернись!

Их крики донеслись до меня из коридора, но я уже мчалась наверх, в свою комнату, а оттуда – по лестнице, ведущей прямиком в нижний зал у кухонь. У меня был план. Отчаянный и безумный.

В конюшне я не стала искать конюха. Я ворвалась в денник к «Северному Ветру» – самому быстрому скакуну в отцовской упряжке, горячему серому жеребцу, которого отец берег для особых случаев, но постоянно тренировал. Сейчас это и был особый случай – случай жизни и смерти.

Жеребец встретил меня громким ржанием. Я накинула на него уздечку, натянула седло, едва затянув подпруги. Силы было мало, а времени – ещё меньше. Я вывела его задним ходом из конюшни, вскочила в седло и, не выбирая дороги, погнала через двор к воротам.

– Стой! Молодая госпожа! Куда? – закричал старый привратник, выбегая из своей будки, но «Северный Ветер» уже пронёсся мимо него, выскочил на дорогу и помчался в сторону леса, туда, где по главному тракту должен был уехать Ричард. Ветер свистел в ушах, срывая капюшон и хлестая распущенные синие волосы по лицу. Я пригнулась к шее коня, чувствуя, как мощные мышцы работают подо мной, как лёгкие жеребца выдают клубы пара в холодный воздух. Дорога мелькала под копытами, сначала знакомые поля, потом темнеющий впереди лес.

Я скакала, не щадя ни коня, ни себя. Страх гнал меня вперёд, острый и всепоглощающий. Страх опоздать. Увидеть не его надменное или насмешливое лицо, а бледную, безжизненную маску. Страх, что последним, что он почувствовал перед смертью, была не боль, а мысль о моём предательстве.

Прости, прости, прости, – стучало в такт копытам в моей голове. Я была глупой, гордой, слепой курицей. Я позволила манипулировать собой, как ребёнком. И теперь цена этой глупости могла быть чьей-то жизнью. Жизнью человека, который, может, мне не безразличен.

Я не знала, сколько скакала. Часы спутались, потеряли смысл. Руки и лицо занемели от холода, ноги свела судорога, но я лишь сильнее впивалась бёдрами в бока коня, заставляя его лететь вперёд. Лес сменился полями, поля – редкими деревеньками, мелькающими как тени. Я проносилась мимо, не останавливаясь, лишь изредка сворачивая в придорожную канаву, чтобы пропустить встречные повозки. Я прекрасно знала, куда мне ехать. Изучила карты вдоль и поперёк, в своё время. И всё-же путалась в дороге, постоянно возвращаясь к нужной дороге.

«Северный Ветер» начал сдавать. Его могучий галоп сменился тяжёлой рысью, бока ходили ходуном, пена покрыла шею и узду. Но замок – резиденция принца в этих землях – уже виднелся вдали, на высоком холме, его тёмные башни упирались в свинцовое небо.

Последнюю милю я почти шла, таща за собой еле двигающегося, храпящего коня. Ворота замка были закрыты. У подъёмного моста, уже поднятого, стояла стража – двое воинов в синих плащах с гербом короны.

Я подошла, едва переставляя ноги. – Мне нужно видеть принца Ричарда. Сейчас же. Это вопрос жизни и смерти.

Один из стражников, молодой парень с безусым лицом, смерил меня презрительным взглядом: замызганную, в грязной одежде, с дикими глазами и спутанными волосами. – Его высочество никого не принимает. Особенно просителей с дороги. Проваливайте.

– Вы не понимаете! – голос мой сорвался на визг. – Ему грозит опасность! Я должна его предупредить! Скажите ему… скажите, что здесь Хлоя Винтерхалл!

Второй стражник, постарше, хмыкнул. – Слышали мы про ваши подвиги, графинюшка. Его высочество после вчерашнего ясно дал понять – никаких Винтерхаллов к нему не пускать. Особенно тебя. Так что убирайся, пока тебя не арестовали за попытку проникновения.