Я смотрела на это великолепие из бокового придела, скрытая от глаз тяжёлой бархатной портьерой. Рядом со мной стоял отец, облачённый в парадный мундир, от которого отвык за годы мирной жизни. Он то и дело поправлял воротник и тяжело вздыхал.

– Не волнуйся, папа, – шепнула я. – Ты справишься. – Я-то справлюсь, – проворчал он. – А вот он пусть только попробует сделать тебя несчастной. Я ему голову оторву, даже если он теперь официально мой зять.

Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение последних недель понемногу отпускает. Орган заиграл торжественную прелюдию. Гул голосов стих. – Пора, дочка, – сказал отец, протягивая мне руку.

Я сделала глубокий вдох. И шагнула в свет. Собор был огромен. Казалось, его своды уходят в самое небо, теряясь в сиянии хрустальных люстр. Тысячи свечей отражались в полированном мраморе пола, создавая иллюзию, что мы идём по звёздному небу. Белые розы, усыпавшие алтарь и колонны, переливались холодным, чистым огнём.

Но я не видела ни сводов, ни цветов, ни тысяч глаз, устремлённых на меня. Я видела только его.

Ричард стоял у алтаря рядом с королём, своим отцом, облачённый в парадный мундир цвета ночного неба, расшитый золотыми нитями. Его волосы были безупречно уложены, осанка, идеальна, лицо, непроницаемая маска наследника престола.

Но его глаза. Его глаза, когда он увидел меня, в них вспыхнуло то самое, живое, настоящее, что я научилась узнавать за эти месяцы. Изумление. Восхищение. И такая бездна нежности, что у меня перехватило дыхание.

Орган играл. Мы шли к алтарю, я и отец, чья рука под моей ладонью заметно дрожала. Шлейф платья струился за мной, словно серебристая река. Диадема Винтерхаллов мерцала в свете свечей.

Я не помню, что говорил священник. Не помню пышных фраз о долге и государственной пользе, которые произносили король и сановники. Всё это было как сквозь воду, важное, но далёкое.

Я помню только, как отец передал мою руку Ричарду. Как его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые, сильные, уверенные. Как он смотрел на меня.

– Я, Ричард из рода Драконов, наследный принц, будущий король – его голос, низкий и звучный, заполнил собор, – беру тебя, Хлою из дома Винтерхалл, в свои законные супруги. Клянусь быть твоей опорой и защитой, разделить с тобой радость и горе, богатство и бедность, здоровье и болезнь. Клянусь чтить твой дом как свой, твою семью – как свою, твою свободу – как святыню. И да будут свидетелями моей клятвы боги и корона.

Он замолчал, и в его глазах я увидела вопрос. «А ты?» Я сделала вдох. И мои слова, чистые и ясные, поднялись под высокие своды.

– Я, Хлоя Элис Винтерхалл, беру тебя, Ричарда, в свои законные супруги. Клянусь быть не просто королевой рядом с королём, а твоим равным партнёром, твоим другом, твоей опорой в час сомнений. Клянусь защищать наш дом, любой, который мы назовём своим, – так же рьяно, как защищала свой северный замок. Клянусь никогда не позволять страху управлять моими решениями. И клянусь, что если ты вдруг забудешь, кто ты есть на самом деле, я напомню тебе.

Священник, пожилой, видавший виды служитель, торжественно произнёс:

– Объявляю вас мужем и женой перед лицом богов и людей, перед лицом короны. Да будет союз ваш крепок, как камень, и светел, как первый снег. Можете обменяться кольцами.

Кольца – простые, из белого золота, с тонкой гравировкой в виде переплетённых драконьих крыльев и снежинок, легли на наши пальцы. Металл был холодным, но под ним, под самой кожей, вдруг начало разгораться тепло. Странное, незнакомое, но не обжигающее, уютное, как огонь в камине дальней-дальней зимней ночью.

Ричард наклонился ко мне. Его губы коснулись моих, легко, почти благоговейно, как позволял этикет. И в этот миг тепло под кольцом вспыхнуло ослепительным, ярким светом.

Я ахнула и отдернула руку, но Ричард удержал её, перевернул ладонью вверх. На внутренней стороне моего запястья, там, где ещё недавно темнели шрамы от браслетов, теперь сиял тонкий, изящный узор. Переплетённые линии, напоминающие и драконье крыло, и морозный узор на стекле, сложились в знак, которого я никогда раньше не видела.

– Метка истинной пары, – выдохнул король Арнэл, и в его обычно бесстрастном голосе прозвучало неподдельное изумление. – Она не проявлялась уже триста лет… с тех пор, как последний дракон чистой крови нашёл свою избранницу…

Я подняла глаза на Ричарда. Он смотрел на свою руку – такая же метка расцветала на его запястье, соединяя наши судьбы невидимой, но неразрывной нитью.

– Я же говорил, – прошептал он, и в его голосе слышалось то же благоговение, что и в моей груди. – Драконья кровь – не просто красивая метафора.

Собор взорвался аплодисментами. Кто-то кричал «ура», кто-то плакал, кто-то просто смотрел на нас с выражением, которое я не сразу смогла распознать. Это была надежда.

А мы стояли у алтаря, держась за руки, и смотрели друг на друга, и весь мир вокруг перестал существовать.

Пир длился до глубокой ночи.

Я почти ничего не ела, хотя мать то и дело подкладывала мне на тарелку самые изысканные блюда. Я танцевала, с отцом, который неуклюже, но старательно вёл меня в медленном вальсе, с королём Арнэлом, который, оказался превосходным танцором, с бесчисленными герцогами и графами, чьи имена я забывала сразу после окончания танца.

Но каждый раз, когда вальс заканчивался, я возвращалась к Ричарду. И каждый раз он находил мою руку, касался запястья, где под тканью перчатки сияла метка, и улыбался так, что у меня замирало сердце.

– Ты устала, – сказал он, когда часы пробили полночь. – Я вижу по глазам. – Я счастлива, – поправила я. – Это разные вещи.

– Значит, ты счастлива и устала. Имею я право увести собственную жену с собственной свадьбы пораньше? – Только если пообещаешь, что завтра утром не будет никаких государственных советов.

– Обещаю. – Он склонился к моему уху. – Завтра утром будет только завтрак в постель и, возможно, небольшой полёт над замком, если погода позволит. Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение последних недель окончательно отпускает.

Мы вышли в пустой коридор, и я наконец позволила себе снять тяжёлую диадему, отдав её ожидающей фрейлине. Ричард скинул парадный мундир на руки подоспевшему камердинеру. Мы остались вдвоём в тишине, нарушаемой лишь отдалёнными отголосками музыки.

– Ну что, графиня… вернее, теперь уже принцесса… – он взял мои руки в свои, – страшно? – Уже нет, – соврала я. – Немного... Всё изменилось так быстро.

– И всё же к лучшему, – сказал он. – Ты не жалеешь? Я посмотрела на него. На его лицо, такое родное теперь, с этими вечно растрёпанными волосами и тенью усталости под глазами. На его руки, сильные и нежные, сжимающие мои. На метку, сияющую на его запястье в такт с моей.

– Ни секунды, – ответила я. Мы стояли у высокого окна, за которым кружился снег. Такой же, как тогда, в начале зимы, когда я объявляла войну камину в родительском замке. Только теперь я смотрела на него не с тоской, а с тихой, уютной радостью.

– Я люблю тебя, Хлоя, – сказал он просто, без пафоса, как само собой разумеющееся. – Я знаю, – ответила я. – Я тоже тебя люблю.