– Неплохо, – произносил Абрахам, когда у меня получалось создать идеально ровную ледяную сферу или заморозить каплю воды в воздухе, не превратив её в бесформенную глыбу. – На сегодня достаточно. Луниан, твоя очередь.

И тут вся суровая сдержанность мастера сменялась терпеливым, но бесконечно усталым вздохом. Луниан подходил к своему месту у стола, и воздух в лаборатории, казалось, сгущался от его напряжения. Его задачей было не создание льда, а работа с элементарной магией земли – оживление ростка в горшке, очистка воды.

Я наблюдала украдкой, пока разбирала свои инструменты. Его светлые брови сдвигались, губы плотно сжимались, пальцы, длинные и тонкие, дрожали над объектом. От него исходила волна такой отчаянной концентрации, что становилось неловко. Но ничего не происходило. Росток чах ещё сильнее, вода мутнела.

– Расслабься, – говорил Абрахам, но его голос звучал уже без ожидания. – Ты пытаешься выжать из себя магию силой. Она не конь, которого нужно взнуздать. Она поток. Почувствуй его.

Но Луниан, кажется, только сильнее сжимался. Его лицо бледнело, на лбу выступал пот. Видеть его мучения было невыносимо. В его неудачах была какая-то горькая, личная трагедия, которую я не понимала, но чувствовала кожей.

Однажды, после особенно тяжёлого урока, когда Абрахам, махнув рукой, удалился в свои покои, оставив нас «для самостоятельного осмысления ошибок», в лаборатории воцарилась гнетущая тишина. Луниан сидел, уставившись в стол, его плечи были сгорблены, кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

Я закончила протирать свой рабочий стол и нерешительно подошла к нему. – Луниан? – тихо позвала я. Он вздрогнул, словно очнувшись, и поднял на меня взгляд. В серых глазах, обычно таких холодных и отстранённых, плескалась такая бездонная боль и стыд, что у меня сжалось сердце. – Что? – буркнул он, тут же опустив глаза.

– Не… не стоит так переживать, – неуклюже попыталась я подбодрить его. – Мастер Абрахам говорит, что у всех свой темп. У меня, например, с теорией полный провал. Эти рунические схемы… я их вижу, и у меня в голове всё путается.

Он фыркнул, но беззлобно. – Теорию можно вызубрить. А вот если дара нет… – он не договорил, снова стиснув челюсти.

– Но ты же здесь. Ученик мастера Абрахама. Значит, дар есть, – уверенно сказала я, хотя сама не была до конца в этом убеждена. Может, его взяли по протекции? Но зачем тогда Абрахаму, такому непримиримому к слабостям, держать бесполезного ученика?

– Дар… – он произнёс это слово с такой горечью, что стало ясно – это открытая рана. – Он где-то там. Спрятан. Как клад под тоннами камня. А я… я не могу найти лом.

Он вдруг резко встал, собирая свои свитки, и в спешке уронил один из них. Мы оба нагнулись одновременно, чтобы поднять, и наши пальцы случайно встретились на пергаменте. Его прикосновение было сухим и тёплым. Мы оба вздрогнули и отдернули руки, как от огня. Я почувствовала, как жар разливается по моим щекам. Он тоже покраснел, отводя взгляд, и быстро схватил свиток.

– Прости, – пробормотал он. – Ничего, – так же тихо ответила я.

Неловкость висела в воздухе, но она была уже другого рода, не отчаяние и стыд, а что-то смущённое, живое. Он перестал казаться просто холодной статуей неудачника.

– Спасибо, – неожиданно сказал он, всё ещё не глядя на меня. – За… за попытку утешить. Здесь мало кто утруждает себя.

– Мне не трудно, – честно ответила я. – Я и сама чувствую себя здесь… немного потерянной.

Он кивнул, и на его лице мелькнуло понимание. – Тебе показать наше крыло? Там, где живут… не совсем придворные? – предложил он с лёгкой, едва уловимой усмешкой. – Чтобы ты не заблудилась по пути в столовую и не наткнулась на какого-нибудь важного герцога.

Я с облегчением согласилась. Было приятно думать, что есть кто-то, кто понимает это чувство чужеродности.

Мы вышли из лаборатории, и Луниан повёл меня по бесконечным коридорам, но теперь уже не в парадные залы, а в своего рода «служебные» помещения замка. Он показал небольшую, но уютную столовую для учеников, младших магов и писцов, где еда была проще, но не менее вкусной, а атмосфера – куда свободнее. Показал общую библиотеку, поменьше той, что была у Абрахама, но открытую для всех. Провёл через зимний сад, где под стеклянными куполами цвели невиданные цветы.

– Здесь хорошо думается, – сказал он, останавливаясь у пруда с золотыми рыбками. – Когда всё валится из рук.

Мы сидели на каменной скамье, и тишина между нами снова стала комфортной. Сумерки окрашивали стеклянный потолок в сиреневые тона. – Ты сказала, что чувствуешь себя потерянной, – начал он, глядя на воду. – Но ты же графиня. И… про тебя ходят слухи.

Я насторожилась. «Слухи». Вот оно. Насмешки, осуждение. – Какие слухи? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Что ты отказала принцу, – сказал он просто, поворачиваясь ко мне. На его лице не было ни осуждения, ни любопытства, лишь спокойное ожидание.

Я замерла. Так он знал. – И? – выдохнула я. – И я удивлён, – признался он. – Большинство на твоём месте продали бы душу за такой шанс. Что заставило тебя отказаться? Страх? Гордость?

Вопрос был задан без подвоха. Искренне. И я, к своему удивлению, захотела ответить так же искренне. Не с позиции обиженной невесты, а просто как человек человеку. – Страх, – призналась я. – И гордость тоже. Но в основном – страх оказаться не собой. Стать украшением, пешкой, «добропорядочной супругой», которая должна улыбаться и рожать наследников, забыв о том, кто она. Мне показалось, он видел во мне именно это. Красивый, необычный трофей для своей коллекции.

Луниан слушал внимательно, не перебивая. – А теперь ты здесь, – констатировал он, когда я замолчала. – И всё равно рядом с ним. – Да, – вздохнула я. – И иногда я чувствую себя ужасно виноватой. Что отказала ему тогда, публично, унизила. А теперь пользуюсь его покровительством. Это выглядит как… каприз. Или расчёт.

Он покачал головой. – Не думаю, что это так выглядит. Для тех, кто видел, как ты вломилась сюда в ту ночь. Но я, честно говоря, думал, что все в замке уже давно пережевали эту историю. – Я тоже так думала, – горько усмехнулась я. – Казалось, каждый слуга смотрит на меня как на исчадие ада, разрушившее идиллию их принца.

Луниан рассмеялся. Коротко, сухо, но это был настоящий смех. – Слуги! – воскликнул он. – Прости, но они… они как голодные крысы в амбаре. Им заняться нечем, кроме как обсуждать жизнь тех, кто наверху. Они перетирают каждую сплетню до дыр, добавляют от себя и носятся с ней, пока не появится новая. Половина из того, что они говорят – чистый вымысел. А вторая половина – на три четверти домыслы. Не принимай близко к сердцу их шепотки. Они про всех так говорят. Про меня, например, шепчутся, что я сын какого-то опального мага, которого Абрахам держит из жалости. Или что у меня вообще нет дара, а я шпион.

Он сказал это так легко, как будто речь шла о погоде. И в его словах не было обиды – лишь усталое понимание правил игры. – А… а что на самом деле? – осторожно спросила я.

Он помолчал, глядя на всплывающую к поверхности рыбку. – На самом деле, мой дар есть. Он просто… сломан. Как механизм, который забыли, как заводить. Мастер Абрахам пытается найти ключ. Пока безуспешно. – Он встал. – Но это уже неважно. Важно, что ты не одна здесь чувствуешь себя чужой. И что слухи – всего лишь шум. Фон. Не позволяй ему становиться смыслом.

Его слова стали неожиданным бальзамом. Он не говорил, что всё будет легко. Не обещал, что станет другом. Но он дал понять, что я не одна в этом огромном, холодном замке. Что есть кто-то, кто видит за титулами и слухами просто человека.

Мы пошли обратно, и на этот раз я уже лучше ориентировалась в коридорах. Перед дверью в женское крыло, где были мои покои, он остановился. – Завтра опять ранний подъём. Абрахам не терпит опозданий. Спокойной ночи, Хлоя.

Он назвал меня по имени. Впервые. – Спокойной ночи, Луниан, – ответила я, и имя это уже не казалось чужим.