— Эмилия, — произнесла я ровно. — Твоя служба в этом доме окончена.

Повисла тишина, в которой слышалось только потрескивание свечей, царапанье мелка Аники по бумаге и чей-то резкий вдох — кажется, Сара не удержалась от удивления.

Лицо экономки залила краска, потом схлынула, оставив мертвенную бледность. Несколько мгновений она просто смотрела на меня, словно не в силах поверить услышанному, а затем вскочила из-за стола, выпрямляясь во весь рост.

— Прошу прощения? — голос её дрогнул, но не от страха, а от плохо скрываемого возмущения. — Вы не можете меня уволить!

Я приподняла бровь, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди в нарочито расслабленной позе, хотя внутри уже начинал просыпаться гнев:

— Не могу? И почему же?

— Потому что, — она резко выдохнула, нервно поправила прядь волос. Вся она словно не могла поверить, что вынуждена объяснять очевидное, — меня нанял ваш отец, господин Верлис, и назначил экономкой этого поместья. Меня утвердил в должности господин Лукас, управляющий этих земель. И только он, только господин Лукас имеет право меня уволить, а не какая-то… не…

Она осеклась, прикусив язык, поняв, что чуть не сказала лишнего, но я уже слышала достаточно, чтобы кровь заледенела в жилах от ярости, которая разливалась по телу волнами. Такая наглость…

Я наклонилась вперёд, положив локти на стол, и посмотрела ей прямо в глаза, не мигая, давая ей прочувствовать всю тяжесть своего взгляда:

— Насколько мне известно, Эмилия, — произнесла я тихо, едва сдерживаясь, — я баронесса этих земель. Законная хозяйка этого поместья по праву наследования вдовьей доли после смерти моей матери и моего вдовства. Или вы желаете оспорить мой титул? Мои права? Мою власть в собственном доме?

Она открыла рот, закрыла, побледнела ещё сильнее, но упрямо сжала губы. Я наблюдала, как в её глазах сражаются страх и ярость, как Эмилия пытается решить, отступить или продолжить. Но… видимо, гордость взяла верх над разумом, потому что она вдруг выпрямилась, вскинула подбородок и выпалила, почти закричав:

— Вы ничего не понимаете! Ничего! Вы просто… вы думаете, можете прийти сюда и всё переворачивать⁈ Увольнять людей, которые верой и правдой служили вашему отцу⁈ Вот если хотите кого-то уволить, — она резко повернулась и ткнула дрожащим пальцем в сторону Мары, которая сидела рядом со мной, — увольняйте вон её! Эту шлюху! Она перед Лукасом ноги раздвигала, пресмыкалась перед ним как последняя…

Мара вздрогнула так, словно её ударили, лицо залила мертвенная бледность, глаза расширились от ужаса и стыда. Она попыталась отодвинуться, спрятаться, но я уже вскакивала из-за стола, передавая ей в руки дочку. Все в зале замерли, Аника прижалась к Маре.

Я обошла стол и подошла к Эмилии:

— Как вы смеете, — жёстко отчеканила, — в моём доме, при моих людях, говорить подобное о женщине, которая мне служит? Как вы смеете поливать грязью человека, который не может защититься, который был жертвой, а не соучастником? Мара была служанкой, подчинённой, и не могла по этим мерзким законам отказать управляющему. И если что-то между ними и происходило, то это было насилием и злоупотреблением властью, а не тем мерзким, грязным, отвратительным словом, что вы сейчас озвучили!

Эмилия попятилась, попыталась что-то сказать, но я не дала ей вставить ни слова, делая ещё шаг. Страх начал пробиваться сквозь её маску надменности.

— И ещё кое-что, — добавила я, прищурившись, потому что в голове вдруг щёлкнуло и встало на место. Одна деталь, которую я упустила раньше, но теперь она сияла ярким светом, требуя внимания. — С каких это пор вы называете БЫВШЕГО управляющего просто по имени, Эмилия? «Лукас», говорите вы. Не «господин Лукас». Не «управляющий». Просто… Лукас. Словно вы с ним на короткой ноге. Словно вы близко знакомы. Словно между вами есть… что-то личное. Интимное даже.

Она побледнела и попыталась отступить ещё на шаг, но спиной уперлась в стену. Некуда было бежать, некуда скрыться от моего взгляда, от моих слов, от той отвратительной правде, которая начинала проявляться как рисунок на старом полотне. Вовсе не компетентность волновала ее в Маре. Не она, а личная ревность.

— Я… я просто… это случайно вырвалось… — забормотала она, её голос дрожал, и даже слепому было бы очевидно, что она врёт.

Я сделала ещё шаг. Теперь между нами было меньше метра. Её глаза бегали из стороны в сторону, ища спасения.

— Случайно, — повторила я, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Знаете, Эмилия, я вдруг начинаю понимать, куда именно вы исчезали на несколько часов каждый день. Куда сбегали, когда должны были исполнять свои обязанности. С кем встречались. Кому… докладывали обо всём, что происходит в этом доме.

Женщина дёрнулась, словно я ударила её физически. Лицо её исказилось от ужаса, смешанного с яростью:

— Нет! Это не… я не…

— Лично Лукасу докладывали? — перебила жестче я, наклоняясь ближе. — Или через посыльного? Или, может быть, напрямую моему отцу, который вас и нанял изначально? Кому именно вы сливали информацию обо мне, о моих планах, о моих людях?

— Я… я не обязана вам отчитываться! — выкрикнула она отчаянно, её голос сорвался на визг. — Вы не имеете права меня допрашивать! Я служу не вам, я служу…

Она осеклась, поняв, что чуть не проговорилась, но было слишком поздно — слова уже прозвучали, и все в зале слышали их. Теперь не было никаких сомнений, кому именно была верна эта женщина всё это время.

Я выпрямилась, отступила на шаг, скрестив руки на груди:

— Вы служите не мне, — повторила я её же слова. — Значит, вы всё это время были шпионкой в моём собственном доме. Докладывали каждый мой шаг, каждое решение, каждый разговор тем, кто желает мне зла, кто хочет видеть меня проигравшей… в чем? Вы предали не только хозяйку — вы предали этот дом, этих людей, которые доверяли вам, работая рядом с вами, а многие — ещё и под вашим началом.

Эмилия стояла, прижавшись спиной к стене. Неожиданно, но по её лицу потекли слёзы.

— Утром, — холодно произнесла я, разворачиваясь к ней спиной и возвращаясь к столу, — ты покинешь это поместье. Пирт доставит тебя в город. Расчёта не будет — предатели не заслуживают оплаты, проси денег с моего отца и господина Лукаса. Собирай только личные вещи — всё, что принадлежит этому дому, остаётся здесь. И передай своим хозяевам — Лукасу, моему отцу, кто бы там ни был — что больше у них нет глаз и ушей в моём доме. Больше никто не будет докладывать им о моих делах. И если они захотят узнать, что я делаю, пусть приходят сами и спрашивают лично.

Я опустилась на стул, подняла Анику на колени — девочка прижалась ко мне, испуганная громкими голосами и напряжением, — и погладила её по спинке успокаивающе, даже не глядя больше на Эмилию.

— Убирайся вон, — бросила я через плечо. — И чтобы я больше тебя не видела.

Эмилия судорожно всхлипнула, потом развернулась и выбежала из зала, почти бегом, юбки взметнулись за ней, шаги загрохотали по коридору, где-то хлопнула дверь.

Тишина.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как дрожат руки, как колотится сердце, как адреналин всё ещё бурлит в крови. Повернулась к Маре — девушка сидела бледная, с опущенной головой. Она плакала от стыда всего произошедшего, что Эмилия вынесла подобное на публичное обозрение.

— Мара, — позвала я девушку. Она вздрогнула, подняла на меня красные глаза. — Послушай меня.

Я видела в её взгляде стыд, боль и ожидание осуждения. Не только от меня, но и ооо всех, кто стал этому свидетелем. Мне стоило предугадать характер Эмилии и беседовать с ней и в этот раз лично.

— То, что она сказала, — произнесла я достаточно громко, чтобы каждый в зале услышал, — ложь. Мерзкая ложь человека, который пытался спасти свою шкуру за счёт другого. Ты не виновата, не важно — что произошло в прошлом. И я никогда, слышишь, никогда не брошу тебя, не предам, не позволю никому оскорблять тебя в моём присутствии. Ты — верный мне человек, моя помощница, моя соратница. Я защищаю своих людей.