Самые маленькие — которым, судя по росту, было от трёх до шести лет, — хоть и сидели тихо, но изредка поднимали глаза и с открытым детским любопытством разглядывали меня, столовую, других детей, Фанию, периодически выглядывающую из кухни. В их взглядах ещё теплилась искорка, та самая непосредственность, которая свойственна маленьким детям и которую так сложно убить окончательно.

Но старшие…

Старшие сидели с каменными, безжизненными лицами, с опущенными головами, и в глазах тех немногих, кто осмеливался иногда поднять взгляд и украдкой посмотреть на меня, читалось недоверие, настороженность, страх, а у кого-то — откровенная враждебность, замаскированная под равнодушие.

Это были не простые дети. Это маленькие старики, которые уже успели разочароваться в жизни, перестать верить взрослым, научиться ожидать подвоха отовсюду.

Я остановилась во главе стола, положила обе руки на резную спинку высокого стула и глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, выстраивая в голове слова, которые нужно было произнести.

— Доброе утро всем вам, — произнесла я негромко, но достаточно чётко и внятно, чтобы каждый в комнате расслышал меня. — Меня зовут леди Микэль Верлис. Я владелица этого поместья, баронесса этих земель, и… и временная управляющая приюта, в котором вы все жили до вчерашнего вечера.

Ни одного звука в ответ. Ни шороха одежды, ни вздоха, ни шёпота.

Я продолжила, стараясь, чтобы голос звучал тепло, искренне:

— Понимаю, что для вас всё это — огромный стресс. Потеря дома, в котором вы жили, пусть и не самого хорошего дома. Переезд сюда, в незнакомое место, к незнакомым людям. Вы напуганы. Растеряны. Не понимаете, что будет дальше, чего от вас ожидают, надолго ли вы здесь. Это нормально. Это естественная, здоровая реакция на то, через что вы все прошли прошлой ночью.

Я сделала паузу, давая словам осесть, улечься в их сознании, и несколько младших детей робко подняли головы, глядя на меня широко распахнутыми глазами, в которых плескались любопытство и осторожная надежда.

— Хочу, чтобы вы знали одну очень важную вещь, — продолжила я медленно, отчётливо проговаривая слова, обводя взглядом каждого ребёнка за столом. — Пока вы находитесь под моей крышей, пока вы живёте в этом доме, вы будете в полной безопасности. Вас будут кормить три раза в день горячей едой. Вас оденут в чистую, тёплую одежду. О вас будут заботиться. Вас не будут бить, наказывать без причины, морить голодом или держать взаперти. А я, со своей стороны, займусь вопросом восстановления приюта или строительством нового здания, чтобы как можно скорее вернуть вам дом и нормальные условия для жизни. Это не пустые слова. Это моё обещание перед вами всеми.

Всё ещё давящая тишина.

А потом…

— К чему все эти расшаркивания?

Резкий, грубый голос, полный сарказма и едва сдерживаемой злобы — разрезал тишину, как нож, распарывающий ткань.

Я перевела взгляд на источник звука, напрягаясь внутренне.

В дальнем конце стола, почти у самой стены, сидел юноша лет шестнадцати — самый старший из всех присутствующих, судя по размеру и внешнему виду. Высокий, широкоплечий, уже почти мужчина, а не ребёнок. Тёмные волосы спадали почти до плеч неровными прядями, словно их давно не стригли или стригли самостоятельно, без особого умения. Из-под этих волос на меня смотрели серые глаза, полные вызова и затаённой ненависти.

Он сидел, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на широкой груди, и смотрел на меня с издевательской, насмешливой усмешкой, которая не доходила до его глаз:

— Всё равно же используете нас всех, как шавок, заставите поработать, пока мы полезны, а потом выкинете на улицу, когда надоедим или станем обузой. Так всегда было, так всегда будет. Так устроен мир. Чего притворяться? К чему разыгрывать добрую благодетельницу?

Атмосфера в столовой мгновенно сгустилась до предела, стала почти материальной. Фания выглянула из кухни, зажав в руке половник и хмуро уставившись на юношу. Бека за ее спиной прижала руку ко рту, побледнев. Остальные дети втянули головы в плечи, словно физически ожидая взрыва, наказания или гнева.

Я не взорвалась. Я вспомнила все свои самые сложные переговоры. Кто же знал, что эти навыки понадобятся мне в общении с… детьми.

Вместо этого очень медленно выпрямилась, убрав руки со спинки стула, и сложила их перед собой на уровне пояса — спокойный, нейтральный жест, не угрожающий, но демонстрирующий контроль.

Посмотрела на юношу долгим, оценивающим взглядом, выдерживая его серые, полные злобы глаза, и произнесла ровным тоном:

— Представьтесь, молодой человек.

Он фыркнул презрительно, закатил глаза, но после нескольких секунд колебания всё же буркнул сквозь зубы:

— Кейран.

— Кейран, — повторила я, словно записывая это имя в память. — Приятно познакомиться, Кейран. А теперь назови, пожалуйста, фамилию.

Губы юноши искривились в почти торжествующей усмешке, и он выплюнул слова, словно яд, которым хотел меня обжечь:

— А у выродков и сирых нет фамилий, ваша ми-и-илость! — последнее слово он протянул особо издевательски. — Мы их не заслужили! Не заработали! Мы никто и ничто, мусор, от которого отказался мир!

Несколько детей вздрогнули, как от удара. Кто-то опустил голову ещё ниже, пытаясь стать невидимым. Маленькая девочка лет шести, сидящая рядом с Кейраном, тихонько всхлипнула.

Я выдержала долгую паузу, позволяя его словам повиснуть в воздухе, дать всем прочувствовать их тяжесть, их горечь, а потом произнесла, вкладывая в голос всю уверенность, на которую была способна:

— Вы глубоко ошибаетесь. Кейран, фамилия — это не награда, которую нужно заслужить тяжким трудом или подвигами. Это не привилегия, которую дают только достойным. Это просто имя рода, клана, семьи, к которой принадлежит человек по факту своего рождения. Если ваши родители носили какую-то фамилию, значит, и вы её носите, хотите вы того или нет, знаете вы её или нет. Даже если вам никогда не говорили эту фамилию, даже если вы её не помните, даже если она затерялась в документах, которые сгорели или были утеряны — она существует. Она ваша. И отсутствие знания о своей фамилии ни в коем случае не делает человека выродком, мусором или недостойным.

Я заговорила жёстче:

— Знаете, что делает человека выродком, Кейран? Не отсутствие фамилии. Не бедность. Не сиротство. Человека делает выродком только его собственные поступки, его выборы, его решения, как относиться к другим людям. С жестокостью, презрением, злобой или добротой и заботой. Только это. И ничто больше.

Кейран сощурился, и в глазах его мелькнуло недоумение. Я не дала ему опомниться, продолжая говорить, неумолимо вколачивая непривычные ему слова в сознание:

— Ты прав в одном единственном, Кейран. В мире действительно много жестокости. Много несправедливости. Много равнодушия и предательства. Многие взрослые действительно используют детей, эксплуатируют их, бросают, когда те становятся неудобными или перестают быть полезными. Это правда. Печальная, горькая правда. Но это не означает, что все взрослые такие. Это не означает, что я такая. И пока вы находитесь под моей крышей, я буду относиться к вам как к людям — маленьким людям, которые заслуживают уважения, заботы, крыши над головой и горячей еды на столе, — а не как к шавкам, как ты изволил выразиться.

Я выдержала паузу и добавила тише, но столь же твёрдо:

— Но взамен я ожидаю от вас уважения. К себе лично, к людям этого дома, которые работают не покладая рук, чтобы накормить и позаботиться о вас. И, что самое важное, к другим детям, сидящим рядом с вами за этим столом. Если вы не можете дать хотя бы этого минимума — элементарного уважения к окружающим, — то, боюсь, нам с вами действительно будет очень сложно ужиться под одной крышей.

Кейран смотрел на меня долго, напряжённо, и я видела борьбу, бушующую в его глазах — между желанием огрызнуться ещё раз, плюнуть мне в лицо словами, и чем-то глубоким, болезненным, что он старательно прятал за агрессией и сарказмом.