Тишина опустилась на руины — глубокая, звенящая, нарушаемая только нашим дыханием и далекими криками зачищающих местность инквизиторов. Тамир стоял у алтаря, тяжело дыша. Щит погас, и я видела, как дрожат его руки. Не от страха — от напряжения. От того, что он снова едва не потерял меня.

Я подошла к нему. Положила ладонь на его плечо. Почувствовала, как напряжены мышцы под тканью, как бьется его сердце — быстро, гулко, в унисон с моим.

— Ты слышал? — спросила я. — То, что я сказала ей?

Он повернулся ко мне. В его серых глазах была усталость — глубокая, древняя, накопившаяся за четыре года. И что-то еще — что-то глубокое, теплое, живое. Свет, который я не видела с тех пор, как умерла.

— Слышал, — ответил он. — Я стоял за колонной. Слышал каждое слово.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— И? — мой голос дрогнул. — Ты веришь мне?

Он смотрел на меня долгим взглядом. Потом его рука поднялась — медленно, осторожно, будто он боялся, что я исчезну от прикосновения, — и коснулась моего лица. Пальцы скользнули по скуле, по линии челюсти, остановились у подбородка. Теплые. Родные. Дрожащие.

— Я знал, — сказал он. — С того момента, как ты использовала «Крыло падающего ястреба». С того момента, как Вихрь признал тебя, а я смотрел и не верил своим глазам. С того момента, как ты спела нашу песню. Я знал. Но боялся поверить. Боялся, что если позволю себе надеяться — а потом окажется, что это не ты, — я не переживу.

— А теперь?

— Теперь я верю.

Он опустился на колени. Прямо в грязь, в пыль, в кровь, пропитавшую каменный пол. Его глаза — серые, полные слез и надежды — смотрели на меня снизу вверх. Герцог Опальных Земель. Инквизитор. Воин. Мой муж. Мой убийца. Моя единственная любовь. Стоял передо мной на коленях, и в этом не было слабости. Только сила. Сила признать свою вину. Сила просить прощения.

— Прости меня, — сказал он. Голос сорвался, стал хриплым, надтреснутым. — Я знаю, что не заслуживаю. Знаю, что убил тебя. Знаю, что предал. Но я жил эти четыре года в аду. Каждый день. Каждую ночь. Я просыпался от кошмаров, в которых ты умираешь снова и снова. Я смотрел на браслет и молил богов, чтобы они вернули тебя. Чтобы дали мне шанс все исправить. И теперь ты здесь. Элиана. Моя Элиана. Прости меня. Пожалуйста.

Слезы текли по моим щекам — горячие, беззвучные, бесконечные. Я опустилась на колени рядом с ним. Взяла его лицо в ладони — как когда-то, в прошлой жизни, в те редкие моменты, когда он позволял себе быть уязвимым.

— Я простила тебя, — сказала я. — Давно. Еще тогда, на балконе. Когда умирала. Мое последнее слово было твоим именем. И моя первая мысль, когда я очнулась в этом теле, была о тебе. Я не знала, как вернуться. Не знала, поверишь ли ты. Но я знала, что люблю тебя. Всегда любила.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела, как уходит боль. Как сменяется чем-то другим — светлым, теплым, живым. Надеждой. Верой. Любовью.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Всегда любил. И всегда буду.

— Я тоже люблю тебя, — ответила я. — Всегда любила. Даже когда умирала. Даже когда ненавидела. Даже когда пыталась забыть.

Он потянулся ко мне. Медленно, давая возможность отстраниться. Я не отстранилась.

Наши губы встретились.

Поцелуй был нежным, осторожным, почти благоговейным. Он целовал меня так, будто я была хрупкой, бесценной, единственной. Будто боялся, что я исчезну, растаю, окажусь сном. Его руки обхватили мое лицо, пальцы скользнули по щекам, стирая слезы. Мои руки легли на его плечи, притягивая ближе.

Мы стояли на коленях в грязи и крови, среди руин старого храма, и целовались. А вокруг нас был только ветер, только тишина, только серое небо Опальных Земель, наконец-то прорвавшееся последним лучом закатного солнца.

Он оторвался первым. Прижался лбом к моему лбу. Его дыхание было теплым, прерывистым, живым.

— Я не отпущу тебя, — прошептал он. — Никогда больше.

— Я знаю, — ответила я. — Я здесь. И я не уйду.

Он поднялся, помог встать мне. Мы вышли из руин храма вместе, держась за руки — впервые за четыре года по-настоящему, не прячась, не боясь. Инквизиторы уже погрузили Илдиану в магическую клетку на колесах. Морвус бросил на нас быстрый взгляд, но ничего не сказал. Только кивнул — то ли поздравляя, то ли признавая, что справедливость восторжествовала.

Корвин, Рейна, Бранн, Финн и Олрик смотрели на нас — и на их лицах я видела понимание. Они знали. Или догадывались. Но никто не задавал вопросов. Только Рейна улыбнулась — тепло, по-сестрински, — а Корвин едва заметно кивнул, будто говоря: «Наконец-то».

Мы двинулись в обратный путь. В замок. Домой.

Тамир ехал рядом со мной, и наши кони шли бок о бок. Его рука время от времени касалась моей — легко, почти случайно. Но я знала: не случайно. Он проверял, здесь ли я. Рядом ли. Не исчезну ли, как сон, как мираж, как призрак прошлого.

Я не исчезну. Никогда больше.

Впереди был долгий путь. Не только до замка — до исцеления ран, до восстановления доверия, до новой жизни. Но я знала: мы справимся.

Потому что мы были вместе. Как и должны были быть всегда.

Глава 41

Корвин вошел в храм, когда мы все еще стояли у алтаря, держась за руки.

Он посмотрел на нас, на наши лица, на сплетенные пальцы, на браслет Тамира, который все еще мерцал теплым изумрудным светом, и понимающе кивнул. Старый маг всегда видел больше, чем показывал. Наверное, он знал обо мне с самого начала. Или догадывался. И молчал.

— Мы выступаем, — сказал он. — Морвус хочет доставить Илдиану в цитадель до рассвета. Инквизиторы торопятся.

— Пусть идут, — ответил Тамир. — Мы останемся здесь. До утра.

Корвин перевел взгляд на меня, потом снова на Тамира. В его выцветших голубых глазах мелькнуло одобрение и тепло, почти отеческая забота.

— Я возьму отряд и провожу инквизиторов до границы, — сказал он. — Рейна, Бранн, Финн и Олрик будут ждать вас у восточного тракта. К полудню.

— Спасибо, — сказал Тамир.

Корвин кивнул и вышел. Его шаги стихли в глубине храма, а потом и снаружи — отряд двинулся в путь, уводя с собой Илдиану, инквизиторов и войну. Оставляя нас одних.

Тишина опустилась на руины.

Тамир повернулся ко мне. В его серых глазах, еще недавно полных боли и решимости, теперь было что-то другое. Усталость, облегчение и вопрос, тот самый, который он не решался задать все эти дни.

— Ты голодна? — спросил он.

Я невольно улыбнулась. После всего, что произошло, после боя, после признания, после того, как мы едва не погибли, он спрашивает, голодна ли я.

— Немного, — призналась я.

Он кивнул, вышел наружу и вернулся с седельными сумками. Достал хлеб, сыр, вяленое мясо, флягу с водой. Расстелил плащи на каменном полу у старой жаровни, которую, видимо, использовали отступники. Развел маленький костер — не магией, а руками, сосредоточенно высекая искры, пока пламя не занялось.

Я смотрела на него и думала, что вот он, герцог Опальных Земель, инквизитор, воин, перед которым трепетали враги. Разводит костер, чтобы согреть меня. Режет хлеб, чтобы накормить. Расстилает плащи, чтобы мне было мягко сидеть.

Мы ели молча. Костер потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. За проломами в куполе темнело небо — серое, низкое, но где-то там, за облаками, уже угадывались первые проблески звезд.

А потом я заговорила.

— Знаешь, я ненавидела тебя.

Он замер. Рука с куском хлеба остановилась на полпути.

— Когда очнулась в этом теле, — продолжала я, глядя в огонь, — первое, что я почувствовала, была ненависть. Я лежала в чужой кровати, в чужом теле, и проклинала тебя. Ты не верил мне. Ты ревновал к каждому столбу. Ты бесился, кричал, обвинял. Ты смотрел на меня как на врага, хотя я была твоей женой. Ты выбрал верить ей, а не мне. Ты убил меня.

Я перевела дыхание. Слова, которые я носила в себе четыре года, наконец вырывались наружу.