Ее голос прозвучал тихо, почти неуверенно. Так непохоже на нее.

Я не ответил. Зашагал прочь, продираясь сквозь кустарник, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, но я не чувствовал боли. Чувствовал только одно — жгучее, невыносимое, сводящее с ума желание. И ужас от того, что я едва не сделал.

Я почти коснулся ее. Почти притянул к себе. Почти поцеловал.

Если бы я остался там еще на мгновение — не сдержался бы. А она не заслуживала этого. Не после всего, что я сделал. Не после того, как я арестовал ее, позволил пытать, держал в темнице. Не после того, как убил ее в прошлой жизни — пусть и не по своей воле, но моей рукой.

Я не имел права даже смотреть на нее. Не то что прикасаться.

Я вернулся в лагерь, ни на кого не глядя. Сел у костра, уставился в огонь. Рейна бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не спросила. Корвин понимающе хмыкнул и отвернулся. Морвус и его инквизиторы были заняты картами и не обратили внимания.

Через некоторое время она вернулась. Прошла мимо меня к своему месту у костра — мокрая, с распущенными волосами, закутанная в плащ. Села, не глядя в мою сторону. Взяла кружку с водой, сделала глоток.

Я смотрел на нее и ненавидел себя.

За то, что убежал. За то, что не убежал раньше. За то, что вообще оказался в этой реке. За то, что не мог перестать думать о том, как она выглядела — обнаженная, с каплями воды на коже, с глазами, полными того же желания, что разрывало меня изнутри.

Она подняла голову. Наши взгляды встретились. На мгновение — только на мгновение, но я увидел в ее глазах отражение собственной муки. А потом она отвернулась.

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Браслет на запястье горел ярко, яростно, отчаянно. Как и мое сердце. Как моя душа. Как все, что я не мог ей сказать.

Селения

Вечер опустился на лагерь густыми сумерками.

Инквизиторы ушли проверять посты, Корвин и Бранн отправились к реке набрать воды, Рейна и Финн возились с лошадьми. Мы остались у костра вдвоем.

Я сидела на поваленном бревне, смотрела в огонь и чувствовала, как напряжение последних дней сгущается в воздухе между нами. Оно было почти осязаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Тамир сидел напротив. Смотрел в сторону, куда угодно, только не на меня. Его плечи были напряжены, челюсти сжаты. Браслет на запястье мерцал тускло, но ровно — живой, пульсирующий в такт его сердцу.

Я больше не могла это выносить.

— Почему ты ушел?

Мой голос прозвучал тихо, но в тишине лагеря он был слышен отчетливо. Он вздрогнул, будто я ударила его.

— Ты знаешь почему, — ответил он, не поднимая глаз.

— Нет. Не знаю. Объясни.

Он вскочил. Прошел несколько шагов, остановился, резко развернулся. Его серые глаза наконец встретились с моими и в них была буря. Та самая, которая всегда предвещала взрыв.

— Потому что я не могу, Селения. — Его голос сорвался на хрип. — Не могу смотреть на тебя. Не могу быть рядом. Не могу прикасаться.

Он шагнул ко мне. Видела, как бьется жилка на его шее, как дрожат пальцы.

— Потому что каждый раз, когда я это делаю, — продолжил он глухо, — я вижу ее. Чувствую ее. И знаю, что я ее убил.

Я встала. Оказалась так близко, что наши лица были в нескольких дюймах друг от друга. Его дыхание касалось моей щеки — горячее, прерывистое.

— А если я скажу тебе, что она простила?

Он замер. Его глаза расширились, в них промелькнуло что-то — неверие, надежда, ужас. Все сразу.

— Ты не можешь этого знать, — прошептал он.

— Могу.

Я потянулась к нему. Он дернулся, пытаясь отшатнуться, но недостаточно быстро. Мои губы коснулись его.

На мгновение он застыл. Как статуя. Как человек, которого ударила молния. А потом он ответил.

Его руки обхватили меня, прижали к себе с такой силой, будто он боялся, что я исчезну. Поцелуй был глубоким, жадным, отчаянным. Он целовал меня так, будто тонул, а я была воздухом. Будто умирал, а я была жизнью. Будто четыре года боли, вины и одиночества выплескивались в этом одном поцелуе.

Я чувствовала его вкус — знакомый, родной, тот самый, который помнила с прошлой жизни. Чувствовала его руки на своей спине — горячие, дрожащие, требовательные. Чувствовала, как бьется его сердце — быстро, гулко, в унисон с моим.

Это было как возвращение домой. Как глоток воды после долгой жажды. Как первый луч солнца после бесконечной ночи. А потом он оторвался.

Отступил на шаг. Его грудь вздымалась, дыхание было рваным, хриплым. В серых глазах горел огонь — тот самый, который я помнила. Огонь желания. И огонь ужаса.

— Я не могу, — выдохнул он. — Я не достоин.

Он развернулся и пошел прочь. Его шаги были быстрыми, почти бегущими. Ветви кустарника сомкнулись за ним, скрывая от глаз.

Я осталась стоять у костра. Поднесла пальцы к губам. Они все еще горели. Все еще чувствовали его поцелуй. Я закрыла глаза.

Он ответил. Не сдержался. На одно мгновение, но ответил. И в этом поцелуе было все. Его боль. Его вина. Его надежда. Его любовь — та самая, которую он не позволял себе чувствовать.

Я села на бревно, обхватила колени руками. Смотрела в огонь и думала. Он почти поверил. Почти принял. Почти позволил себе любить.

Еще немного. Еще чуть-чуть. И он сдастся. И тогда я скажу ему правду. Всю правду. О том, кто я. О том, что я помню. О том, что я простила его — давно, еще в тот миг, когда умирала на балконе с его именем на губах.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Потому что знала, что он вернется. Возможно не сегодня, не завтра, но вернется.

И когда это случится, я буду ждать. Как ждала все эти четыре года.

Глава 40

Храм показался из-за деревьев на закате, и от одного его вида у меня по спине пробежал холодок.

Старые каменные стены, поросшие мхом и диким плющом, провалившаяся крыша, расколотый купол, сквозь который виднелось серое небо Опальных Земель. Когда-то это место было святилищем — теперь стало убежищем для отступников и предателей. Подходящее место для последнего боя Илдианы. Словно сама земля чувствовала: здесь прольется кровь.

Тамир поднял руку, останавливая отряд. Мы спешились у кромки леса, укрывшись за густым кустарником. Корвин, Рейна, Бранн, Финн, Олрик и пятеро инквизиторов во главе с Морвусом ждали приказа. В воздухе пахло гарью и старой магией — тяжелый, давящий запах, от которого першило в горле.

— Вокруг храма магические ловушки, — тихо сказал Корвин, всматриваясь в пространство перед нами. Его пальцы светились голубым — поисковая магия сканировала местность, и я видела, как напряжено его лицо. — Сигнальные чары, огненные руны, парализующие сети. Она ждала нас. Готовилась.

— Сколько отступников внутри? — спросил Тамир. Его голос был спокойным, но я слышала в нем сталь. Холодную, острую, готовую разить.

— Трудно сказать. Магия экранирует. Но судя по следам — не меньше дюжины. Может, больше. И они знают, что мы идем.

Тамир кивнул. Его лицо было жестким, серые глаза холодно сканировали храм. Рядом со мной он казался спокойным, но я видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки на рукояти меча. Он был готов. Всегда готов.

— Морвус, твои люди снимают ловушки. Корвин помогает. Рейна, Бранн, Финн, Олрик — прикрываете их. Как только проход будет чист, входим. Никто не уйдет.

Инквизиторы и Корвин двинулись вперед. Магия заплясала в воздухе — серебристые нити поисковых чар, вспышки обезвреживаемых ловушек, глухие хлопки снимаемых барьеров. Я смотрела, как Корвин расплетает сложное плетение огненной руны — его пальцы двигались с отточенной точностью, но даже он пару раз замирал, выбирая правильный путь. Это заняло время. Илдиана подготовилась хорошо. Слишком хорошо.

А потом раздался взрыв.

Огненная руна, которую не заметили — спрятанная под слоем маскировки, слишком глубокая, слишком хитрая, — сработала. Столб пламени взметнулся к небу, осветив сумерки багровым заревом, и из храма хлынули отступники. Их было больше дюжины. Гораздо больше. Они атаковали с трех сторон — темные маги, наемники с зачарованным оружием, твари, призванные из-за Грани. Их вой резанул по ушам, и земля задрожала под ногами.