Он замолчал. Я видела, как его пальцы сжались на колене — сильно, до побелевших костяшек.

— Я спросил ее тогда: «Почему? Зачем ты рискуешь собой ради чужих?» И знаешь, что она ответила?

— Что? — мой голос прозвучал хрипло, почти незнакомо.

— «Потому что кто-то должен».

Тишина повисла между нами — плотная, тяжелая, наполненная невысказанным. Я смотрела в огонь и чувствовала, как слезы жгут глаза. Он говорил обо мне. О той, прежней мне. О той, кого убил, поверив лжи.

— Кто она? — спросила я, уже зная ответ. — Эта женщина?

Тамир долго молчал. Потом сказал:

— Моя жена. Элиана.

Имя упало между нами, как камень в воду. Круги расходились, задевая что-то глубоко внутри.

— Она была… необыкновенной, — добавил он тихо. — Я не встречал таких, как она. Ни до, ни после.

Я сжала кулаки под плащом так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Не давала сорваться, закричать, броситься к нему и сказать: «Это я! Я здесь! Я жива!»

Нельзя. Не сейчас. Не так.

— Вы, должно быть, очень любили ее, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он не ответил. Только его челюсть сжалась, а в серых глазах промелькнула такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Любил, — сказал он наконец. — Больше жизни. Но этого оказалось недостаточно.

Я хотела спросить: «Почему? Почему ты поверил лжи? Почему не доверился мне? Почему убил?» Но не могла. Это выдало бы меня с головой.

— Мне жаль, — сказала я вместо этого. — Что так вышло.

Он посмотрел на меня. В его взгляде было что-то странное — смесь боли, усталости и… надежды?

— Ты напоминаешь мне ее, — сказал он. — Не внешностью. Не голосом. А тем, как двигаешься. Как сражаешься. Как смотришь.

Я замерла.

Он снова замолчал, глядя в огонь. Я сидела рядом, не зная, что сказать. Молчание между нами было странным — не неловким, а наполненным. Как будто мы оба думали об одном и том же, но не могли произнести это вслух.

— Ты спасла ребенка, — сказал он вдруг. — И, возможно, всех нас. Если бы ритуал завершился…

— Я знаю, ваша светлость.

— Зови меня по имени, — сказал он. — Когда мы не в строю.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — пристально, изучающе.

— Тамир, — повторила я. Имя обожгло губы. Я не произносила его вслух четыре года.

Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — тень, эхо, смутное чувство узнавания. Как будто он услышал не просто имя, а что-то большее.

— Селения, — сказал он в ответ. — Красивое имя. Тебе идет.

Я опустила глаза. Боялась, что он увидит в них слишком много.

Мы просидели у костра до глубокой ночи. Солдаты разошлись по шатрам, Корвин выставил часовых, Рейна ушла проверять Тима. У огня остались только мы двое.

Тамир больше не говорил о жене. Он расспрашивал меня об Академии, о тренировках, о магии. Я отвечала осторожно, обходя острые углы, стараясь не выдать себя. Он слушал внимательно, задавал вопросы, иногда хмыкал, будто узнавал что-то знакомое.

— Твоя магия, — сказал он в какой-то момент. — Она необычная. Я видел, как ты сражалась в пещере. Ты не просто используешь ее — ты с ней сливаешься.

— Мне говорили, — ответила я. — Магистр Орландо сказал, что это редкость.

— Орландо — старый лис, — Тамир усмехнулся. — Если он тебя хвалил, значит, ты действительно особенная.

Я промолчала. В прошлой жизни моя магия была другой — грубой, прямой, как удар меча. Я подчиняла ее силой, заставляла служить мне. Здесь, в этом теле, магия была текучей, водянистой, живой. Она не подчинялась — она договаривалась. И это делало меня сильнее, чем когда-либо.

— Ты устала, — сказал Тамир, заметив, как я потираю раненое плечо. — Иди отдыхать. Завтра трудный день.

— А вы? — спросила я и тут же поправилась: — А ты?

— Я посижу еще. Не спится.

Я поднялась. Плечо отозвалось болью, но я не показала виду.

— Спокойной ночи, Тамир, — сказала я.

— Спокойной ночи, Селения.

Я пошла к своему шатру. Спиной чувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий, полный вопросов, на которые у него не было ответов.

В шатре было темно и холодно. Я легла на походную подстилку, укрылась плащом и закрыла глаза. Сон не шел. В голове крутились его слова.

«Она была необыкновенной».

«Я любил ее больше жизни».

«Но этого оказалось недостаточно».

Что он имел в виду? Что любви недостаточно, чтобы доверять? Чтобы верить? Чтобы не убить?

Я не знала. Но я знала другое, он помнил. Он страдал. Он все еще любил ту, прежнюю меня. И это давало надежду. Надежду на то, что однажды он узнает правду. И тогда… что будет тогда, я не знала. Но хотела узнать.

Я повернулась на бок, поджала колени к груди и позволила себе заплакать. Беззвучно, уткнувшись в жесткую ткань плаща. Слезы текли по щекам, смывая напряжение, страх, боль последних дней.

Я плакала по себе прежней. По той Элиане, которая любила и была любима. Которая верила и была предана. Которая умерла на балконе с клинком в груди и его именем на губах.

Я плакала по себе нынешней. По Селении, которая носила чужое тело, чужое имя, чужую жизнь. Которая должна была прятаться, лгать, притворяться. Которая не могла просто подойти к нему и сказать: «Я здесь. Я жива. Я все еще люблю тебя».

Я плакала, пока слезы не кончились. Потом вытерла лицо, глубоко вздохнула и закрыла глаза.

Завтра новый день. Новые испытания. Новые встречи с ним. Я должна быть сильной. Должна держаться. Должна ждать. Время придет. Я знала это.

Глава 20

В замок мы вернулись к полудню.

Серое небо Опальных Земель висело над головой все тем же тяжелым одеялом. Лошадей разобрали конюхи, раненых отправили в лазарет. Тима, спасенного мальчика, забрала Рейна — сказала, что отведет к замковой кухарке, та приютит сироту хотя бы на первое время. Я кивнула, провожая их взглядом.

Тамир ушел в замок, не сказав ни слова. Только бросил на меня короткий взгляд и исчез за тяжелыми дверями главного входа.

— Романдэ, — окликнул меня Корвин. — Отдыхай. Вечером герцог будет разбирать дело мага, которого мы взяли в пещере. Присутствие отряда обязательно.

— Поняла, — ответила я и направилась в гостевую комнату.

Плечо все еще ныло, но мазь делала свое дело. Я сменила пропитанную потом и кровью форму на чистую, умылась и села на кровать, глядя в узкое окно. Вечер обещал быть тяжелым.

Малый тронный зал встретил нас мрачной торжественностью.

Вдоль стен стояли гвардейцы в черных плащах. В центре, на возвышении, — кресло герцога. Тамир уже был там — в черном камзоле, с ледяным, ничего не выражающим лицом. Рядом с ним, как всегда, Илдиана. Она стояла чуть позади, и на ее губах играла легкая улыбка.

Я встала в заднем ряду, рядом с Финном. Постаралась слиться с толпой.

— Введите обвиняемого, — приказал Тамир.

Двери распахнулись. Гвардейцы ввели молодого парня — худого, бледного, со спутанными волосами. Ему было не больше семнадцати. Магические кандалы сковывали запястья. Он шел, спотыкаясь, и смотрел в пол.

Я узнала его. Тот самый мальчишка, которого Бранн взял у входа в пещеру. Он даже не сопротивлялся.

— Имя, — потребовал Тамир.

— Кейл, — дрожащий голос. — Кейл из Терновой.

— Ты обвиняешься в использовании запрещенной магии, пособничестве магам-отступникам и участии в темном ритуале. По законам Инквизиции все эти преступления караются смертью.

Парень побледнел. Его колени подогнулись.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Кейл поднял голову. В глазах блестели слезы.

— Я не хотел, ваша светлость. Они заставили меня. Сказали, что убьют сестру, если я не помогу. Она больна, умирает. У нас нет денег на целителя. Я украл хлеб в замковой пекарне, использовал магию, чтобы обойти охрану. Меня поймали, и тогда они предложили сделку — помощь в ритуале в обмен на жизнь сестры.

В зале повисла тишина. Солдаты переглядывались.