Она встала, подошла к секретеру. Достала лист пергамента, перо, чернильницу. Замерла на мгновение, обдумывая слова.

Инквизиция и Высший Совет. Только они могли остановить Тамира, если он окончательно выйдет из-под контроля. Только они имели власть, превосходящую власть герцога-инквизитора. И у них были методы, способные выжечь любую скверну. Любую одержимость. Любую угрозу.

Она обмакнула перо в чернила и начала писать.

«Высокому Совету Священной Инквизиции.

Я, Илдиана Де Жамбер, сестра герцога Тамириуса Де Жамбера, обращаюсь к вам с прошением о немедленном вмешательстве. В Опальных Землях появилась угроза, которую мой брат, по причине помутнения рассудка, не способен распознать и устранить самостоятельно.

Женщина, именующая себя Селенией Романдэ, проникла в замок под видом новобранца. С момента ее появления герцог ведет себя странно: он отстранился от привычных дел, пренебрегает обязанностями инквизитора, проявляет необъяснимую привязанность к означенной женщине. Его магический браслет — артефакт, связанный с покойной герцогиней, — светится в ее присутствии, чего не случалось четыре года.

Убеждена, что Селения Романдэ одержима. Сущность, поселившаяся в ее теле, заколдовала моего брата и представляет угрозу не только для дома Де Жамбер, но и для всего королевства. Одержимые такого уровня опасности должны быть уничтожены, а герцог — очищен, даже если для этого потребуется применить силу.

Прошу прислать отряд для расследования и проведения необходимых ритуалов. Медлить нельзя — с каждым днем влияние одержимой усиливается.

Верная слуга Короны и Инквизиции,

Илдиана Де Жамбер»

Она перечитала написанное. Удовлетворенно кивнула. Сложила пергамент, запечатала своей личной печатью — не гербом дома, а маленьким перстнем с изображением лилии, который носила с детства.

Подошла к окну, распахнула створки. Холодный утренний воздух ворвался в комнату. Илдиана сунула два пальца в рот и свистнула — коротко, пронзительно.

Черный ворон спикировал с крыши, опустился на подоконник. Его глаза — красные, умные, неживые — уставились на нее.

— В Инквизицию, — сказала она, привязывая послание к лапке. — Лично Верховному Инквизитору. Быстро.

Ворон каркнул и взмыл в серое небо. Илдиана смотрела ему вслед, пока он не растворился в тумане.

Она не заметила, что из тени у стены за ней наблюдали. Финн не должен был оказаться здесь в такой час. Он просто не мог уснуть. После ареста Селении, после всего, что случилось в лесу, сон не шел. Он бродил по замку, пытаясь унять тревогу, и сам не заметил, как забрел в восточное крыло — туда, где располагались покои леди Илдианы.

Он уже собирался повернуть назад, когда услышал свист.

Финн замер, прижался к стене. Увидел, как распахнулось окно на втором этаже, как на подоконник опустился ворон — огромный, черный, с красными глазами. Увидел, как женская рука привязывает к его лапке послание. Увидел, как ворон взмывает в небо и исчезает в серой дымке.

Леди Илдиана отправила ворона. На рассвете. Тайно.

Финн не знал, что было в послании. Но он чувствовал: что-то не так. Что-то очень, очень не так.

Он дождался, пока окно закроется, и бесшумно скользнул прочь. Прошел через замок, спустился в крыло, где располагались комнаты старших офицеров. Постучал в дверь Корвина.

Старый маг открыл не сразу. Он был в домашнем, с растрепанными волосами и красными от недосыпа глазами — видимо, тоже не спал.

— Финн? — он нахмурился. — Что случилось?

— Я видел кое-что, — сказал Финн, оглядываясь. — Можно войти?

Корвин посторонился, пропуская его. Закрыл дверь.

— Говори.

Финн рассказал. Про окно, про ворона, про послание, про леди Илдиану. Корвин слушал молча, и с каждым словом его лицо становилось все мрачнее.

— Ты знаешь, что было в послании? — спросил он, когда Финн закончил.

— Нет. Но ворон полетел на северо-восток.

Корвин подошел к окну, посмотрел в серое небо. Северо-восток. Там, в трех днях пути, находилась цитадель Инквизиции.

— Плохо дело, — сказал он наконец. — Очень плохо.

— Что это значит? — спросил Финн. — Куда она отправила послание?

Корвин повернулся к нему. В его выцветших голубых глазах была тревога, которой Финн никогда не видел у старого мага.

— В Инквизицию, — сказал он. — Высшему Совету. Если я прав, она могла сообщить им только об одержимости или о том, что Селения околдовала герцога.

Финн побледнел.

— Но это же неправда! Селения не одержима! Она… она просто…

— Я знаю, — перебил Корвин. — Но Инквизиция не будет разбираться. Если они прибудут сюда — пощады не будет никому. Ни Селении, ни герцогу, если он попытается ее защитить. Ни нам, если мы встанем на их сторону.

— Что же делать?

Корвин долго молчал. Потом сказал:

— Пока — ничего. Мы не можем действовать, не зная наверняка. Но будь наготове. И держи язык за зубами. Если Илдиана узнает, что ты видел ее…

Он не договорил. Финн понял без слов. Он кивнул, встал и вышел. В коридоре прислонился к стене, закрыл глаза. Селения в темнице. Герцог на грани. Инквизиция на подходе. И где-то в этом замке, в своих покоях, леди Илдиана плетет паутину, в которой запутались уже все. Финн не знал, что делать. Но он знал, что он не бросит Селению. Что бы ни случилось.

В своей комнате Корвин стоял у окна и смотрел в серое небо. Он думал о том, что сказала Селения в темнице. О том, что шептала ему интуиция старого мага. О том, что он видел в ее ауре во время диагностики четыре года назад — и что увидел сейчас.

Душа, которая помнит то, что забыло тело.

Он вздохнул, потер переносицу. Старые кости ныли к непогоде. Старое сердце чуяло беду.

— Держись, девочка, — прошептал он в пустоту. — Мы что-нибудь придумаем.

За окном занимался хмурый рассвет. Где-то далеко, в цитадели Инквизиции, черный ворон опустился на подоконник Верховного Инквизитора. И колеса судьбы, уже приведенные в движение, начали свой неумолимый ход.

Глава 33

Я потеряла счет времени. В темнице не было окон, только ржавые прутья решетки да тусклый магический светильник в коридоре, который никогда не гасили. Я сидела на грубой деревянной скамье, единственной мебели в камере, если не считать гнилой соломы в углу и смотрела в стену напротив. Где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Этот звук сводил с ума. Или, может быть, я уже сходила с ума от неизвестности, от страха, от ожидания.

Тамир не приходил.

После того допроса в кабинете больше ни разу. Я не знала, что он думает. Поверил ли? Понял ли? Или решил, что я безумна, одержима, опасна? Я прокручивала в голове наш разговор снова и снова. Его бледное, потрясенное лицо с широко распахнутыми глазами. Его руку на моей щеке. Его голос: «Ты так похожа на неё». И мои слова: «Может быть, потому что я и есть она?» Я прикусила язык слишком поздно. Слова вырвались, и теперь я не знала, что они натворили.

Тяжелая дверь в конце коридора лязгнула. Я подняла голову и услышала звук размеренных, тяжелых и чужих шагов.

Пять мужских фигур в серых плащах с капюшонами вошли в коридор и остановились перед решеткой моей камеры. Серебряные маски блестели в тусклом свете — безликие, пустые, жуткие. На груди у каждого сверкал знак Инквизиции: меч и весы. За их спинами стояли Тамир и Корвин.

Высший Совет инквизиторов.

Внутри у меня все оборвалось. Первая мысль – это он позвал их. Тамир сдал меня Инквизиции. После всего, после моего признания, после того, как я почти открылась ему, он решил избавиться от проблемы чужими руками. Ярость вспыхнула во мне — горячая, обжигающая. А за яростью пришла боль — глухая, тупая и разъедающая изнутри.

А потом я посмотрела на Тамира.

Он стоял за спинами инквизиторов, и его лицо было бледным как мел. Серые глаза смотрели на меня, и в них была не жестокость, не торжество, а мука. Глубокая, настоящая, невыносимая мука. Его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Браслет на левом запястье пылал изумрудным светом.