Где-то наверху, в замке, выл ветер. Он был там, наверху. Мучился и сомневался? Искал правду?

И я верила, что он найдет ее. Должен найти. Потому что если нет — я умру во второй раз. И теперь уже навсегда.

Глава 30

Меня привели в кабинет Тамира на рассвете.

Двое гвардейцев вели меня по коридорам замка — тем самым, по которым я ходила тысячи раз. В прошлой жизни — как хозяйка, герцогиня, жена. В этой — как предательница, которую ведут на допрос. Я смотрела на знакомые стены, гобелены, герб с фениксом, восстающим из пламени, и думала о том, как странно поворачивается судьба.

В кабинете было холодно. Камин не горел, хотя утро выдалось промозглым — серое небо сочилось мелким дождем, ветер завывал в бойницах. Тамир стоял у окна спиной ко мне. Его плечи были напряжены, руки сцеплены за спиной. На левом запястье тускло мерцал браслет — изумрудная вязь, которая никогда не гасла.

— Оставьте нас, — сказал он, не оборачиваясь.

Гвардейцы переглянулись. Старший хотел возразить, опасаясь оставлять столь опасную преступницу с герцогом наедине, но, взглянув на каменное лицо Тамира, промолчал. Они вышли, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Мы остались одни. Тишина давила на уши. Я стояла посреди кабинета, не зная, куда деть руки. Магические, блокирующие кандалы на запястьях холодили кожу. Я ждала.

Тамир медленно повернулся.

Его лицо было серым от усталости. Под глазами залегли темные круги, скорее всего от недосыпания. Серые глаза смотрели на меня — и в них не было той пустоты, что в ночь ареста. В них была буря, боль и сомнение. И что-то еще, от чего у меня внутри все сжалось.

— Сядь, — сказал он.

Я села на стул напротив его стола. Он остался стоять, возвышаясь надо мной, огромный, темный, пугающий и родной одновременно.

— Ты знаешь, почему ты здесь.

Это был не вопрос. Я кивнула.

— Письмо с твоей печатью. Твоим почерком. Твоим магическим следом. Отправленное главарю отступников. С указанием места и времени, где нас будет ждать засада.

Он говорил медленно, будто зачитывал приговор. Каждое слово падало тяжело, как камень.

— Двое моих людей погибли. Рейна ранена. Олрик едва ходит. И все улики указывают на тебя.

Я молчала. Что я могла сказать? Что это подделка? Он слышал это уже сотню раз. Что Илдиана подставила меня? Без доказательств это звучало как жалкая попытка перевести вину.

— Я не хочу в это верить, — сказал он вдруг.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня и в его взгляде была такая мука, что у меня перехватило дыхание.

— Я не хочу верить, что ты предала меня, — повторил он. — Но факты против тебя. Объясни мне. Дай мне причину не верить им.

— Я не предавала, — сказала я. Голос прозвучал ровно, но внутри все дрожало. — Я не писала это письмо. Я не знаю, как оно оказалось у отступников. Я не знаю, почему магический след похож на мой. Но я не предавала.

Он ударил кулаком по столу. Я вздрогнула.

— Тогда кто?! — закричал он. — Кто мог достать твою печать? Твою кровь? Твой магический след? Кто мог подделать все так, что даже Корвин не может отличить подделку от оригинала?!

— Илдиана, — сказала я.

Он замер. Его лицо исказилось — боль, гнев, неверие.

— Моя сестра, — произнес он глухо. — Ты обвиняешь мою сестру.

— Я не обвиняю. Я говорю то, что знаю. Она была в моей комнате. Она дарила мне брошь. Она имела доступ ко мне, к моим вещам, к моей крови на целительском осмотре.

— Илдиана не могла, — отрезал он. — Она чтит законы дома. Она любит меня. Она никогда бы…

Он осекся. Я видела, как в его глазах мелькнуло сомнение — то самое, которое он гнал от себя четыре года. То самое, которое могло разрушить все, во что он верил.

— Ты не знаешь свою сестру, — сказала я тихо. — Ты никогда ее не знал.

Он шагнул ко мне. Остановился вплотную. Наклонился, опираясь руками о подлокотники моего стула. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. Я чувствовала его дыхание, запах металла и старого пергамента, видела каждую черточку его лица — угловатую челюсть, ямочку на подбородке, шрам над бровью, который подарила ему я в нашу первую встречу.

— Ты так похожа на нее, — сказал он.

Я замерла.

— На Элиану, — продолжил он. Его голос дрогнул. — Те же глаза, когда ты злишься. Та же манера сжимать губы. Тот же взгляд — прямой, дерзкий, не отводящий.

Он поднял руку. Коснулся моего лица — легко, почти невесомо. Его пальцы скользнули по скуле, по линии челюсти, остановились у подбородка.

— Когда ты рядом, браслет светится, — прошептал он. — Когда ты поешь, ты поешь ее песню. Когда ты сражаешься, ты используешь ее приемы. Когда ты смотришь на меня — ты смотришь ее глазами.

Его пальцы дрожали. Я видела, как он борется с собой — между тем, что знает разум, и тем, что чувствует сердце.

— Кто ты, Селения Романдэ? — спросил он. — Кто ты на самом деле?

Я смотрела на него. На этого человека, которого любила больше жизни. Который убил меня, поверив лжи. Который сейчас стоял передо мной, разорванный на части, и умолял дать ему ответ.

И я сломалась.

— Может быть, потому что я и есть она?

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Я прикусила язык — поздно. Они уже повисли в воздухе между нами.

Тамир замер.

Его рука застыла на моем лице. Глаза расширились. В них промелькнуло все — неверие, шок, надежда, ужас, боль. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто пелена спала с его глаз, и он наконец увидел то, что всегда было перед ним.

Тишина длилась вечность.

Я слышала, как бьется мое сердце — гулко, быстро, где-то в горле. Слышала, как дождь стучит по стеклу. Слышала, как потрескивает магический светильник на столе. Слышала его дыхание — рваное, прерывистое, как у человека, который тонул и вдруг коснулся дна.

Он отшатнулся. Отступил на шаг. Потом еще. Его лицо побелело как мел. Руки дрожали. Он смотрел на меня — и не мог произнести ни слова. А потом он развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась за ним с тяжелым, глухим стуком. Я осталась сидеть на стуле, в пустом кабинете, с кандалами на запястьях и с сердцем, которое, казалось, вот-вот разорвется.

Что я наделала. Я закрыла глаза. Слезы жгли веки, но я не позволяла им пролиться. Не здесь. Не сейчас. Я сказала правду. Впервые за четыре года — сказала правду. И теперь не знала, что будет дальше. Поверит ли он? Поймет ли? Или решит, что я сошла с ума, одержима, лгу?

Я не знала. Дверь открылась. Вошли гвардейцы. Подняли меня со стула, повели обратно в темницу. Я шла, не сопротивляясь, не говоря ни слова.

В камере было холодно. Я села на гнилую солому в углу, обхватила колени руками. Кандалы на запястьях тихо звенели при каждом движении. Я сказала правду. И теперь мне оставалось только ждать.

Ждать его решения. Его приговора. Его веры — или неверия.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встало его лицо — бледное, потрясенное, с расширенными глазами, в которых боролись надежда и ужас.

«Может быть, потому что я и есть она?»

Я повторила эти слова в своей голове. Они звучали безумно. Невозможно. Но они были правдой. Где-то наверху, в замке, выл ветер. Я сидела в темноте, в холоде, в неизвестности, и ждала. Чего — я не знала.

Но впервые за долгое время я чувствовала не только страх. Я чувствовала надежду. Робкую, хрупкую, почти невесомую. Но живую.

Я сказала правду. И теперь все зависело от него

Глава 31

Я не помнил, как вышел из кабинета.

Ноги несли меня по коридорам замка сами — мимо гобеленов, мимо гвардейцев, вытягивающихся по стойке смирно, мимо слуг, прижимающихся к стенам при моем приближении. Я не видел их. Не слышал. В ушах звучали только ее слова.

«Может быть, потому что я и есть она?»

Я вошел в свой кабинет, захлопнул дверь. Прислонился спиной к дереву. Закрыл глаза. Безумие. Это безумие. Такого не бывает. Мертвые не возвращаются. Души не переселяются в чужие тела. Это сказки, легенды, бредни сумасшедших.