Я спустился в темницу через черный ход — узкий и темный, пахнущий плесенью и старым камнем. Стражник, которого я предупредил, что буду проводить «дополнительный допрос», пропустил меня без вопросов. Его лицо было равнодушным, почти сонным. Он не знал, что происходит на самом деле, и это было правильно. Чем меньше он знает — тем лучше для него. И для меня.

Селения сидела на скамье, прислонившись спиной к стене. Она была в сознании — Корвин выполнил обещание и передал ей восстанавливающее зелье. Ее лицо все еще было бледным, под глазами залегли тени, а на губах запекшаяся кровь. Но голубые, усталые, но живые глаза смотрели на меня.

— Тамир? — прошептала она. — Что происходит? Я слышала шум. Крики.

— Мы уходим, — ответил я, опускаясь рядом с ней. — Сейчас.

Она не спросила куда. Не спросила зачем. Только посмотрела на меня долгим взглядом, тем самым, от которого у меня сжималось сердце. В нем было и доверие, и страх, и что-то еще, что я боялся назвать.

Она кивнула.

Я достал амулет. Влил в него свою магию, всю, что мог собрать. Каждую искру, каждый крошечный запас, который остался после бессонных ночей. Амулет засветился — сначала мягко, голубоватым светом, потом ярче, ослепительнее, заливая камеру зеленоватым сиянием.

Я прижал его к кандалам на ее запястьях. Металл задрожал, нагрелся, загудел — низко, тревожно, будто живой. Я чувствовал, как моя магия утекает, как силы покидают тело. Перед глазами поплыли темные круги. В ушах зашумело. Я стиснул зубы и держал амулет, пока он не раскалился так, что я почувствовал жар даже через перчатку.

Раздался щелчок. Сухой, звонкий, как выстрел. Кандалы упали на пол. Тяжело, с глухим стуком.

Я пошатнулся, уперся рукой в стену, чтобы не упасть. В висках стучало — больно и навязчиво. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту пересохло. Но я держался. Я не мог упасть. Не сейчас.

Она глубоко, прерывисто вздохнула. Как человек, который только что вынырнул из ледяной воды. Магия начала медленно возвращаться к ней, я чувствовал это кожей. Тепло разливалось по ее венам, согревая ее изнутри. Она оживала.

— Можешь идти? — спросил я.

Она попыталась встать. Ноги подкосились — мышцы отказали после дней без движения. Она рухнула бы на пол, если бы я не подхватил ее.

— Прости, — прошептала она. Ее голос дрожал — от слабости, — Я… я не могу.

— Не извиняйся, — сказал я.

Я поднял ее на руки. Она была пугающе легкой. Слишком легкой для того, кто так много значил. Она доверчиво, беззащитно прижалась ко мне, уткнулась лицом в изгиб моей шеи. Ее дыхание было теплым, прерывистым, с тихим присвистом. Сердце билось слабо, но упрямо. Я чувствовал его сквозь ткань своей рубашки.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она. Голос едва слышен.

— Потому что я должен, — ответил я, шагая к черному ходу.

— Должен кому?

Я не ответил. Слова застряли в горле, потому что правдивый ответ — «тебе» — означал бы признание того, во что я сам еще не до конца верил.

Она не настаивала. Только прижалась крепче, и я почувствовал, как ее пальцы сжали ткань моей рубашки — слабо, но цепко. Она держалась за меня. Доверяла мне.

Черный ход вывел нас к старой конюшне.

Ночь была холодной, звездной и ветреной. Ветер трепал гриву Вихря, который уже ждал нас, вороной жеребец нервно перебирал копытами, косил красным глазом, будто чувствовал, что происходит что-то неладное.

— Тихо, — сказал я, погладил его морду. — Тихо, мальчик. Все хорошо.

Я усадил Селению в седло, сел позади нее. Она оперлась на меня. Закрыла глаза. Ее руки обхватили мою талию.

— Держись, — сказал я.

Я пришпорил Вихря, и мы сорвались с места. Ветер хлестал в лицо, холодный, колючий. Звезды над головой казались чужими, далекими и равнодушными. Но я не смотрел на них. Я чувствовал ее. Тепло ее тела, биение сердца, ее дыхание на моей шее.

Она была жива. Я вытащил ее. И теперь я сделаю все, чтобы защитить ее. Чего бы это ни стоило. Даже если придется объявить войну Инквизиции. Даже если придется потерять все — титул, земли, власть, даже саму жизнь.

Потому что когда я смотрю на нее, я чувствую то, что не чувствовал четыре года. И это пугает меня больше, чем Инквизиция. Больше, чем смерть. Больше, чем правда, которую я боюсь узнать.

Кто она? Самозванка? Одержимая? Или действительно та, кого я потерял? Я не знаю. Но я узнаю. Клянусь.

Глава 36

Он снял меня с Вихря, даже не спрашивая.

Просто легко подхватил на руки, будто я ничего не весила, и понес к башне. Я хотела возразить, сказать, что могу идти сама, но сил не было. Тело все еще помнило холод кандалов и жжение Обруча Боли. Голова кружилась, перед глазами плыло. Я уткнулась лицом в его плечо, вдохнула знакомый запах — металл, старый пергамент, гарь. Запах, который я помнила четыре года. Запах дома.

У входа он остановился. Я подняла голову и увидела, как он подносит ладонь к старой, дубовой, окованной железом двери. На камне над косяком вспыхнула руна, и я почувствовала, как его магия касается замка. Кровь. Замок был завязан на кровь Тамира. Никто другой не мог войти сюда.

Дверь открылась беззвучно. Он внес меня внутрь.

Башня встретила нас запахом старого дерева, сухих трав и пыли. Но под этими запахами, глубоко, почти неуловимо, прятался другой. Тот, который я помнила. Запах лаванды, воска и старого вина. Запах нашего медового месяца.

Я замерла в его руках.

— Что? — спросил он, заметив мое напряжение.

— Ничего, — ответила я. — Просто… показалось.

Он не стал расспрашивать. Поднялся по лестнице на второй этаж, внес меня в жилую комнату. Здесь было почти так же, как я помнила. Узкая кровать у окна, застеленная выцветшим покрывалом. Камин, в котором давно не разводили огонь. Маленький столик, пустой шкаф. На стенах — старые гобелены с выцветшими сценами охоты.

Он уложил меня на кровать. Осторожно, будто я была хрустальной. Поправил подушку, укрыл одеялом. Его пальцы на мгновение задержались на моем плече — теплое, почти невесомое прикосновение.

— Здесь безопасно, — сказал он. — В замок никто, кроме меня, не войдет.

— А ты? — спросила я.

— Я вернусь, — он отвел глаза. — Через несколько дней. Мне нужно вернуться в замок, отвести подозрения. Корвин привезет припасы, но внутрь не войдет, оставит у двери. Ты сможешь забрать, когда он уйдет.

Я кивнула. Говорить не было сил.

Он помедлил у двери. Обернулся. Его серые глаза смотрели на меня и в них была та самая мука, которую я видела каждую ночь в темнице. Боль. Вина. Надежда. И что-то еще — что-то, от чего у меня перехватывало дыхание.

— Отдыхай, — сказал он. — Я вернусь.

И ушел.

Я слышала, как закрылась дверь внизу. Как вспыхнула руна, запечатывая замок. Как стихли его шаги за стенами башни. Я осталась одна.

Сон навалился сразу — глубокий, тяжелый, без сновидений. Я просыпалась, только чтобы попить воды и съесть кусок хлеба из припасов, которые он оставил на столике у кровати. А потом снова проваливалась в темноту. Тело восстанавливалось — медленно, жадно впитывая каждую минуту покоя.

Я не знаю сколько прошло времени. Я проснулась от того, что солнечный луч упал на лицо — первый солнечный луч за долгое время в Опальных Землях. Серое небо наконец разорвалось, и в узкое окно башни хлынул свет. Я села на кровати, потянулась. Мышцы ныли, но уже не так, как раньше. Голова была ясной. Силы возвращались.

Я встала, подошла к окну. Внизу шумела река, огибая скалистый утес. Лес тянулся до горизонта — темный, густой, полный тайн. Где-то там, за этим лесом, был замок с инквизиторами, Илдианой и Тамиром.

Я отвернулась от окна. Не время думать о них. Нужно осмотреть башню. Я зверски хотела есть.

Я спустилась вниз, и выглянула за дверь, Корвин должен был доставить продукты. Обнаружив котомку, я вернулась и заперла входную дверь дополнительно на внутренний засов. Кровь кровью, но мой опыт говорил, что возможно