— Илдиана не могла, — сказал он. Но в его голосе не было уверенности. Только боль.

— Она ненавидит меня, — сказала я. — Не знаю, почему. Но она хочет моей смерти.

Он долго смотрел на меня. Потом опустил голову.

— Я разберусь, — сказал он глухо. — Обещаю.

Он развернулся и пошел прочь. Его шаги звучали тяжело, будто он нес на плечах невыносимый груз. Корвин задержался у решетки. Его выцветшие голубые глаза смотрели на меня с тревогой и пониманием.

— Держись, девочка, — сказал он тихо. — Мы что-нибудь придумаем.

— Он не верит, — прошептала я. — Про Илдиану.

— Ему трудно, — ответил Корвин. — Она была рядом всю его жизнь. Но он разберется.

Он кивнул мне и ушел. Его шаги стихли в конце коридора. Дверь закрылась.

Я осталась одна. В темноте. В холоде. Но теперь я знала, что он не предавал. Не в этот раз. Он был здесь. Пытался вмешаться. И это давало надежду — крошечную, хрупкую, почти невесомую. Но надежду.

Я легла на скамью, поджала колени к груди. Закрыла глаза.

Глава 34.

Тамир

Я не спал третью ночь.

Сидел в кабинете, смотрел на браслет и думал о том, что происходит в моем замке. В моих землях. В моей душе.

Инквизиторы устроились в восточном крыле, как у себя дома. Морвус каждый день требовал подписать приказ о переводе Селении в цитадель. Каждый день я отказывал. Каждый день он смотрел на меня своими ледяными глазами и уходил, не говоря ни слова. Но я знал, что он ждет, когда я оступлюсь и тогда он сможет объявить меня врагом страны, одержимым.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором встало ее лицо — бледное, измученное, с синяками под глазами, но с гордо поднятой головой. Она держалась. Даже когда Обруч Боли причинял ей невыносимые муки, даже когда Морвус давил, даже когда все улики были против нее — она держалась.

А я стоял и смотрел. Ничего не делал. Позволял им пытать ее.

Потому что не мог иначе. Потому что вмешательство означало бы объявление войны Инквизиции. Потому что это поставило бы под удар не только меня, но и ее, и всех, кто мне верен.

Так я говорил себе. Так я оправдывал свою трусость.

Но правда была проще – я боялся. Боялся поверить ей до конца. Боялся, что если поверю, а потом окажется, что она самозванка, то я не переживу. Боялся, что если она действительно Элиана, то я должен буду посмотреть в глаза женщине, которую убил. И просить прощения. А я знал, что не заслуживаю его.

Я встал, подошел к окну. Внизу, во внутреннем дворе, горел одинокий фонарь. И под ним никого не было. В прошлый раз она стояла там — смотрела на мое окно. Теперь она сидела в темнице, в кандалах, по моему приказу.

Я арестовал ее. Я снова ей не поверил.

— Проклятие, — прошептал я.

Развернулся, вышел из кабинета. Прошел по коридору, спустился в кухню. Там, несмотря на поздний час, еще горел огонь. Старая кухарка Марта, служившая в замке еще при моем отце, удивленно подняла голову.

— Ваша светлость? Что-то случилось?

— Собери еду, — сказал я. — Хлеб, сыр, фрукты. И чистой воды.

Она не задавала вопросов. Только кивнула и принялась за работу. Через четверть часа в моих руках был сверток с едой.

Я нашел стражника, дежурившего у входа в темницу. Немолодой мужчина с усталым лицом и седыми висками. Он вытянулся при моем появлении.

— С сегодняшнего дня ты будешь передавать ей это. Каждый день. И молчать.

Я протянул ему сверток и небольшой мешочек с золотом. Он взял, взвесил в руке. Посмотрел на меня — и в его глазах я увидел понимание.

— Слушаюсь, ваша светлость, — сказал он. — Она получит все, что нужно.

Я кивнул и ушел.

На следующий день я вызвал Корвина. Старый маг пришел в кабинет, сел в кресло напротив. Его выцветшие голубые глаза смотрели на меня с тревогой и с сочувствием.

— Ты хочешь помочь ей, — сказал он. Не вопрос.

— Да.

— Но не можешь сделать это открыто.

— Да.

Он кивнул.

— У меня есть амулет. Ослабляет действие подавителей. Не снимает совсем, но дает немного сил. Я могу передать его ей.

— Сделай это, — сказал я. — И скажи… скажи, что мы вытащим ее.

Корвин посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты веришь ей, — сказал он.

Я отвернулся к окну.

— Я не знаю, — ответил я. — Но я не могу позволить им уничтожить ее. Кем бы она ни была.

Он ушел. Я остался стоять у окна, глядя в серое небо Опальных Земель. Ночью я пошел к ней. Спустился в темницу, когда замок затих. Стражник, получивший мое золото, молча отпер дверь и отошел в сторону. Я прошел по коридору, остановился у ее решетки.

Она не спала. Лежала на скамье, глядя в потолок. Когда я подошел, она села, повернулась ко мне.

В тусклом свете магического светильника ее лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, с резкими тенями, с голубыми глазами, горящими в полумраке.

Мы смотрели друг на друга через решетку и молчали.

Я не знал, что сказать. Все слова, которые я репетировал в голове, казались пустыми, ненужными. «Прости»? «Я верю тебе»? «Кто ты»? Ни одно из них не подходило.

— Как ты? — спросил я наконец.

— Жива еще, как видишь, — ответила она. — Спасибо.

Ее голос звучал ровно, но я слышал в нем усталость. И что-то еще — что-то, от чего у меня сжималось сердце.

Я кивнул. Снова замолчал. Мои пальцы сами сжали прутья решетки — холодное железо впилось в ладони.

— Я не дам им забрать тебя, — сказал я. — В цитадель. Я не подпишу приказ.

— Они будут давить.

— Пусть давят. Я герцог Опальных Земель. Без моей подписи они не могут вывезти тебя за пределы моих владений.

Она смотрела на меня. Долго и пристально. И в ее взгляде я видел вопрос, который она не задавала вслух.

— Почему? — спросила она наконец. — Почему ты это делаешь?

Я отвел глаза. Посмотрел на браслет — он мерцал тускло, но ровно.

— Потому что я должен, — ответил я.

— Кому?

Я не ответил. Не мог. Потому что правдивый ответ — «ей, Элиане, тебе» — означал бы признание того, во что я сам еще не до конца верил.

Она не настаивала. Только смотрела на меня и в ее глазах я видел отражение собственной боли. Собственных сомнений. Собственной надежды.

Я стал приходить каждую ночь. Иногда молчал. Иногда задавал вопросы — о ее детстве, об Академии, о тренировках. Она отвечала осторожно, и я слушал, искал в ее словах что-то знакомое. Что-то, что напомнило бы мне Элиану.

И не находил. Или не хотел находить. Но с каждым разом что-то внутри меня менялось. Я смотрел на нее, на то, как она держится, как говорит, как смотрит на меня, и чувствовал: это не просто солдат, не просто новобранец, не просто девчонка с необычными способностями. Это что-то большее. Что-то, что я боялся назвать.

На седьмую ночь я не пришел к ней. Потому что в ту ночь я узнал правду о своей сестре. Я не должен был оказаться в восточном крыле в такой час. Просто снова не мог уснуть. Бродил по замку, пытаясь унять мысли, и сам не заметил, как забрел к покоям Илдианы.

Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились голоса. Я замер. Прижался к стене и прислушался.

— …мой брат одержим, — говорила Илдиана. Ее голос, обычно мягкий и ласковый, звучал холодно, расчетливо. — Эта тварь заколдовала его. Он не способен мыслить здраво. Вы должны очистить его, даже если для этого придется применить силу.

— Если герцог сопротивляется, — ответил голос Морвуса, сухой, как шорох пергамента, — он такой же враг, как и одержимая. Инквизиция не делает исключений.

— Я понимаю, — сказала Илдиана. — Делайте то, что должны. Я поддержу вас. Перед Советом. Перед Короной. Где угодно.

Я стоял в тени, не в силах пошевелиться.

Моя сестра. Моя родная сестра, которая была со мной всю жизнь. Которая утешала меня после смерти Элианы. Которая заботилась обо мне, поддерживала, помогала. Она говорила обо мне как о помехе. Как о враге. Как о пешке, которую можно пожертвовать ради достижения цели.