Он молчал.

Смотрел на меня. В его глазах металась буря. Я видела борьбу. Видела, как он разрывается между разумом и сердцем.

И я видела, что побеждает разум.

— Я… — начал он.

— Не надо, — перебила я. Отпустила его. Отступила на шаг. — Я услышала.

— Ты ничего не услышала! — Он попытался схватить меня за руку, но я отдернула. — Дай мне закончить!

— Твое молчание сказало больше, чем любые слова, — сказала я. Голос стал тихим. Чужим. Я сама себя не узнавала. — Ты не веришь мне, Тамир. Ты никогда не верил. Все эти три года ты только и ждал, когда я оступлюсь.

— Это неправда!

— Правда! — Я ударила ладонью по столу. Пергамент подскочил. — Ты ревновал меня к каждому столбу! К каждому ветру! Ты проверял мои письма, мои карманы, мои разговоры! Ты не муж, Тамир. Ты тюремщик!

— Я защищал тебя! — заорал он.

— От кого?! — заорала я в ответ. — От воздуха?! От теней?! От твоей паранойи?!

Он замер. Как статуя. Тени вокруг него застыли, замерли, перестали дышать.

— Ты права, — сказал он вдруг. Совсем тихо. — Я параноик. Я ревнивец. Я идиот. Но знаешь почему?

— Почему? — Я сжала кулаки.

— Потому что я люблю тебя так, что готов убить любого, кто посмотрит на тебя, — прошептал он. — Потому что без тебя я никто. Потому что ты — моя жизнь. И если ты меня предашь…

— Я не предавала, — сказала я. Устало. Разбито. — Сколько раз повторять?

— Докажи, — повторил он свое любимое слово. — Докажи, что письма — подделка. Докажи, что свидетели лгут. Докажи, что я ошибаюсь.

— Как? — Я развела руками. — Как, Тамир? У меня нет доказательств. Есть только мое слово. А ты ему не веришь.

— Я хочу верить, — сказал он с такой мукой, что у меня сердце раскололось.

— Хотеть и верить — разные вещи, — ответила я. — Ты веришь в богов? Нет. Ты знаешь, что они есть. Ты чувствуешь их магию. Вера не требует доказательств. Вера — это прыжок в пустоту.

— Так прыгни, — сказал он. — Прыгни и докажи.

Я посмотрела на него. На этого человека, которого любила больше жизни. Который сейчас стоял передо мной, разорванный на части, слепой от ревности, глухой к моим словам.

— Я всю жизнь прыгаю, Тамир, — сказала я. — В бой. В смерть. В любовь к тебе. А ты даже шагу не сделал мне навстречу.

— Я сделал, — возразил он. — Я женился на тебе.

— Ты женился, — кивнула я. — Но так и не доверился.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом. Тени замерли. Камин догорал. Музыка из бального зала доносилась приглушенно, как из другого мира.

— Что теперь? — спросила я.

— Я не знаю, — ответил он честно.

— Пойду выйду, — сказала я. — Просто… проветрить голову на балкон. Подышу.

— Нет, — он шагнул ко мне. — Не уходи. Пожалуйста. Я… мне страшно.

— Мне тоже страшно, — призналась я. — Но я не могу здесь оставаться. Не сейчас. Я задушу тебя или себя.

— Элиана…

— Все, — я подняла руку, останавливая его. — Все, Тамир. Потом. Дай мне время.

Я развернулась и пошла к двери. Спиной чувствовала его взгляд. Тяжелый, как камень.

— Элиана, — окликнул он, когда я уже взялась за ручку.

Я замерла. Не обернулась.

— Если я узнаю правду… если окажется, что я был неправ… я всю жизнь буду просить у тебя прощения.

— Начинай прямо сейчас, — сказала я и вышла.

В коридоре я прислонилась к стене. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

Слезы душили. Я не плакала много лет. С того самого дня, когда меня продали в бордель. Я поклялась себе, что больше никогда не дам слабости победить.

Но сейчас слезы текли сами. По щекам. По шее. За ворот платья.

— Ваша светлость? — Голос раздался сбоку.

Я резко открыла глаза. Передо мной стоял слуга с подносом. На подносе — бокал вина.

— Вам плохо? — спросил он с тревогой. — Выпейте. Это успокоит нервы.

Я взяла бокал. Сделала глоток. Вино было сладким. Слишком сладким.

— Спасибо, — сказала я и пошла дальше.

Мне нужно было на воздух. Нужно было вдохнуть холод, чтобы погасить пожар внутри.

Я вышла на балкон. Ночь была звездной. Мороз кусал за плечи, но мне было все равно. Я оперлась на перила и посмотрела в небо.

— За что? — прошептала я. — За что, боги? Что я сделала не так?

Ответа не было. Только ветер свистел в ушах. И вдруг я почувствовала это.

Жжение. Сначала слабое, едва заметное. Потом сильнее. Потом — невыносимое. Я посмотрела на запястье. Браслеты полыхали. Изумрудным, ядовитым, злым огнем.

— Что… — начала я.

И тут меня скрутило. Боль ударила под дых. Я согнулась пополам, хватая ртом воздух. В глазах потемнело. Вкус во рту стал металлическим. Яд. Я вспомнила вино. Сладкое, приторное вино.

— Илдиана, — прошептала я, падая на колени.

А потом в дверях балкона появился Тамир. С клинком в руке. И глаза у него были безумные.

— Тамир… — позвала я. — Помоги…

— Ты встретилась с ним, — сказал он. Голос чужой. Мертвый. — В беседке. Ты была с Кассианом.

— Нет… — прохрипела я. — Я здесь… все время…

— Лжешь, — он шагнул ко мне. — Браслеты горят. Ты лжешь.

— Они горят от яда! — закричала я, но крик вышел слабым, жалким. — Тамир, посмотри на меня! Я умираю!

Он остановился. На миг. Всего на миг. А потом за его спиной появилась Илдиана.

— Брат, — сказала она ласково. — Она обманывает тебя. Как всегда. Я видела. Она целовалась с ним. В беседке.

— Это неправда! — Я попыталась встать. Ноги не слушались. — Илдиана, ты… ты подложила яд…

— Брат, — Илдиана положила руку на плечо Тамира. — Ты знаешь, что делать. Отомсти за свою честь.

Тамир поднял клинок. Я смотрела в его серые глаза. В этих глазах не было бури. Не было ярости. В них была пустота. Пустота человека, которого сломали.

— Тамир, — прошептала я. — Я люблю тебя.

Он замер.

— Я люблю тебя, — повторила я. — И прощаю тебя. За все. Заранее.

— Не смей, — прошептал он. — Не смей меня прощать.

— Поздно, — я улыбнулась. Сквозь слезы. Сквозь боль. Сквозь яд, который жег изнутри. — Я уже простила.

— Элиана… — в его голосе появилось что-то живое.

Но Илдиана с довольной ухмылкой толкнула Тамира сзади и клинок, который был направлен на меня, вошел мне в грудь. Я даже не закричала. Просто вздохнула. Шумно. Последний раз. А потом я упала. И пока падала, слышала его крик. Крик человека, который понял, что совершил.

Слишком поздно. Как всегда.

Глава 3

Первое, что я почувствовала — запах.

Лаванда. Сухая трава. И еще что-то лекарственное, терпкое, отчего хотелось чихать. Этот запах въелся в подушку, в простыни, в мою кожу. Чужой запах. Чужой комнаты. Чужой жизни.

Я не хотела открывать глаза. Потому что если я их открою, значит, я все еще существую. А существовать после того, как клинок вошел в грудь, а серые глаза смотрели на тебя с ужасом — это жестоко. Это неправильно.

Я должна была быть мертва. Я помнила, как умирала. Холод металла, который разорвал легкое. Кровь, заливающая горло. И его крик. Такой крик я слышала однажды — когда он нашел своего отца с перерезанным горлом. Тогда Тамир выл по-звериному. Нечеловечески.

В ту ночь он выл так же. Значит, я умерла не зря. Значит, он все понял. Слишком поздно. Как всегда.

— Откройте окно, ей нужен свежий воздух.

Голос. Женский. Незнакомый.

— Но лекарь сказал…

— Плевать, что сказал лекарь. Она почти не дышит. Открывай.

Скрипнули петли. В лицо пахнуло холодом — не зимним, а осенним, сырым, с привкусом прелых листьев. Я инстинктивно втянула носом. Воздух обжег горло, и я закашлялась.

— Смотрите! Она очнулась!

Чьи-то руки засуетились надо мной. Я чувствовала их прикосновения — легкие, осторожные, но до жути непривычные. Моя кожа… она была другой. Тоньше. Чувствительнее. Каждое прикосновение отдавалось мурашками.

— Селения? Ты слышишь меня?