— В бой! — крикнул Тамир, выхватывая меч. Лезвие вспыхнуло в закатном свете, и он рванул вперед, не раздумывая ни секунды.

Мы рванули следом.

Я сражалась, пробиваясь к храму. Длинный клинок пел песню смерти — свист рассекаемого воздуха, влажный хруст, тяжелые удары сердца в ушах. Короткий блокировал удары, магические иглы находили цели в гуще врагов. Пот заливал глаза, кровь — чужая, не моя — брызгала на лицо, но я не останавливалась. Не могла.

Краем глаза я видела Тамира — он двигался как демон, его меч превратился в размытую полосу стали, и отступники падали один за другим. Он не щадил никого. Его лицо было искажено яростью — той самой, древней, которую я помнила по прошлой жизни. Яростью человека, у которого отняли все.

Рейна и Бранн держали левый фланг — ее стрелы находили цели с невероятной точностью, его топор крушил врагов, не разбирая. Корвин прикрывал магическими щитами, и я чувствовала, как его сила пульсирует в воздухе — горячая, надежная, как объятие старого друга. Инквизиторы Морвуса заходили с тыла, отрезая пути к бегству.

Но Илдианы не было видно среди сражающихся. Она пряталась. Ждала. Как всегда.

Я прорвалась к боковому входу храма — узкой двери, полускрытой обрушившейся колонной. Каменная арка дышала холодом и тьмой, и оттуда тянуло чем-то сладковатым, тошнотворным — темной магией, старой и голодной. Тамир был далеко, у главных ворот, отбиваясь от троих отступников одновременно. Его меч мелькал в закатном свете, и я слышала его боевой клич — низкий, яростный, пробирающий до костей. Остальные тоже были заняты боем.

Я скользнула внутрь.

В храме было темно и холодно. Свет пробивался только сквозь проломы в куполе, рисуя на каменном полу бледные пятна, похожие на призраков. Алтарь в центре был расколот — древний камень треснул, будто от удара молнии, — и на его обломках горели ритуальные свечи. Багровые, чадящие черным дымом, они отбрасывали на стены пляшущие тени, и в их свете лицо Илдианы казалось лицом мертвеца.

Она стояла у алтаря. Одна.

Темное дорожное платье, испачканное и разорванное, прилипло к телу. Светлые волосы распущены, спутаны, в них запутались сухие листья и паутина. В руке — кинжал с темным лезвием, от которого тянуло холодом и смертью. Но держалась она как королева. Как всегда. Спина прямая, подбородок вздернут, глаза горят лихорадочным, безумным огнем.

— Ты, — произнесла она, увидев меня. Ее голос эхом разнесся под сводами храма, искажаясь, множась, становясь чужим. — Пришла добить меня? Одна? Без моего брата?

— Я пришла поговорить, — сказала я, останавливаясь в нескольких шагах от нее. Мои клинки были в ножнах — я сознательно убрала их, показывая, что не собираюсь нападать.

— Поговорить? — она рассмеялась хриплым, безумным смехом, и этот смех отозвался мурашками по всему телу. — О чем? О том, как ты украла его у меня? Как встала между нами? Как испортила все, что я строила годами?

— Ты сама все испортила, Илдиана. Своей ложью. Своей ненавистью. Своей одержимостью.

Она шагнула ко мне. Ее глаза горели — два голубых огня в полумраке храма.

— Ты ничего не знаешь. Ты — никто. Безродная девка, которая возомнила себя достойной дома Де Жамбер. Тамир мой. Он всегда был моим. С детства. Я ждала его. Я готовилась стать его женой. Я знала каждый его жест, каждое слово, каждую мысль. А появилась ты — и разрушила все. Одним своим существованием.

Я смотрела на нее. На эту женщину, которая украла мою жизнь. Которая убила меня четыре года назад. Которая сейчас стояла передо мной и изливала свою ненависть, дрожа от ярости, сжимая кинжал так, что побелели костяшки.

— Ты хочешь знать, кто я, Илдиана? — спросила я тихо.

Она замерла. Кинжал в ее руке дрогнул.

— В темнице ты спросила: «Кто ты?» И я ответила: «Ты даже не представляешь». Теперь я скажу.

Я шагнула к ней. Остановилась так близко, что видела каждую черточку ее лица — красивого, холодного, искаженного злобой. Видела мелкие морщинки у глаз, бледность щек, дрожание губ.

— Я Элиана.

Ее лицо побелело. Кинжал в руке дрогнул сильнее. В глазах что-то мелькнуло — тень, ужас, узнавание.

— Лжешь, — прошептала она. Голос сорвался, стал тонким, почти детским. — Элиана мертва. Я видела, как она умирала. Я видела кровь на балконе — она растекалась по камням, теплая, густая, черная в лунном свете. Я видела, как закрылись ее проклятые изумрудные глаза. Она не могла вернуться. Не могла!

— Ты видела, как умерло мое тело. Но не душа. Браслеты Верности не дали мне уйти. Они сохранили меня. Связали с этим миром. И отправили в новое тело. В тело Селении Романдэ. Я вернулась, Илдиана. Чтобы ты узнала правду. Чтобы посмотреть в глаза женщине, которая убила меня. Которая толкнула руку Тамира. Которая разрушила нашу жизнь.

Она смотрела на меня, и в ее глазах я видела, как рушится все, во что она верила. Как ужас сменяет неверие, а неверие — ярость. Чистую, незамутненную, всепоглощающую ярость. Ее дыхание стало рваным, грудь вздымалась, на виске запульсировала жилка.

— Ты, — выдохнула она. — Это все ты. Ты вернулась. Снова. Чтобы отнять его у меня. Даже смерть тебя не остановила. Ты — проклятие. Ты — чума. Ты — все, что я ненавижу.

— Он никогда не был твоим. Ты сама это знаешь. Он всегда любил только меня. Даже когда думал, что я предала его. Даже когда ты сделала его своим орудием. Он любил меня. И любит до сих пор.

— Замолчи!

Она бросилась на меня.

Кинжал в ее руке вспыхнул темным пламенем — она вложила в этот удар всю свою ярость, всю ненависть, всю боль четырех лет ожидания и крушения надежд. Я видела, как пламя срывается с лезвия, как оно тянется ко мне — голодное, жадное, смертоносное. Я не успела уклониться — слишком близко, слишком быстро, слишком неожиданно.

Но успел он.

Тамир возник между нами, будто из ниоткуда. Я даже не слышала его шагов — только порыв ветра, только тень, метнувшаяся от двери. Его рука вскинулась, и магический щит развернулся перед ним — прозрачный, мерцающий, сотканный из чистой воли и магии крови. Темное пламя ударило в щит, разлетелось черными брызгами, опалило каменный пол. В воздухе запахло горелым камнем и смертью.

Тамир даже не пошатнулся.

Илдиана закричала — яростно, отчаянно, безумно. Крик разнесся под сводами храма, отразился от стен, вернулся искаженным эхом. Она попыталась ударить снова, но Тамир уже был рядом. Его рука перехватила ее запястье — быстро, точно, безжалостно, — выкрутила, заставляя выронить кинжал. Темное лезвие упало на каменный пол, и пламя на нем погасло, оставив только тусклый металл.

Магические путы обвили ее руки и ноги. Она рухнула на колени, задыхаясь от бессильной злобы. Ее светлые волосы рассыпались по лицу, плечи затряслись.

— Все кончено, Илдиана, — сказал он. Голос звучал глухо, почти безжизненно. — Ты проиграла.

Она подняла голову. Ее глаза горели ненавистью — на него, на меня, на весь мир. В них не было ни раскаяния, ни страха. Только чистая, незамутненная злоба.

— Ты никогда не любил меня, — прошептала она. — Никогда. Ты всегда смотрел только на нее. Даже когда она умерла — ты смотрел на ее призрак. На ее вещи, на ее коня, на ее пустую спальню. А меня ты не замечал. Никогда.

— Ты моя сестра, — ответил он. — Я любил тебя. Как сестру. Но ты убила мою жену. Ты предала наш дом. Ты заслуживаешь суда.

В храм ворвались инквизиторы. Морвус шел впереди, его серые одежды были забрызганы кровью — чужой, не его. Он оценил обстановку быстрым, цепким взглядом и сделал знак своим людям.

— Уведите ее. В магическую клетку. Она ответит перед Советом за все.

Инквизиторы подняли Илдиану, поволокли к выходу. Она не сопротивлялась — силы кончились, или она поняла, что бесполезно. Только у дверей обернулась и посмотрела на меня. В ее глазах была такая ненависть, что у меня мороз пробежал по коже. Обещание. Клятва. Предупреждение.

— Ты пожалеешь, — прошептала она. — Вы оба пожалеете.

Ее вывели. Мы остались вдвоем в пустом храме.