— Я ненавидела тебя за то, что ты не оправдал моих надежд. За то, что ты оказался не тем идеальным мужчиной, которого я себе придумала. За то, что ты был слаб. За то, что ты был слеп. За то, что ты был… собой.

Тамир сидел неподвижно. Его лицо побелело, но он не перебивал. Слушал.

— А потом, — сказала я, — я начала вспоминать. Не только плохое, а все. Как ты смотрел на меня по утрам. Как приносил чай в постель, когда я болела. Как закрывал собой в бою. Как шептал мое имя во сне. Ты был не идеальным. Ты был живым. Со своими демонами, со своей болью, со своей ревностью. Ты был таким, каким мог быть в тех обстоятельствах.

Я повернулась к нему.

— Илдиана травила тебя годами. Нашептывала ложь. Отравляла меня ядом, чтобы браслеты не вспыхнули. Она играла с тобой, как с марионеткой. Ты не мог видеть правду, потому что она не давала тебе ее увидеть. Ты принимал решения, да. Но решения, основанные на лжи. На яде. На годах манипуляций.

Он молчал. Его глаза были прикованы к огню, челюсти сжаты.

— Решения принимал я, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, тяжело, будто каждое слово приходилось вырывать из груди. — Не Илдиана. Я. Я ревновал. Я не верил. Я держал клинок. Я нанес удар. Это моя вина. И я никогда не смогу простить себя за это. Никогда.

Он встал резко, одним движением. Отошел к пролому в стене, остановился спиной ко мне. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Я видела, как дрожит его тело — не от холода, от едва сдерживаемых эмоций.

Я поднялась. Подошла к нему сзади. Обняла, прижалась щекой к его спине, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью рубашки, как бьется его сердце — быстро, тяжело, надрывно.

— Возможно, — сказала я тихо, — нам стоит попробовать. Простить друг друга. И себя.

Он замер под моими руками.

— Я не заслуживаю прощения, — выдавил он.

— А я не заслуживала смерти, — ответила я. — Но это случилось. И мы оба здесь. Живые и вместе. Может быть, этого достаточно, чтобы начать?

Он резко развернулся.

Его руки обхватили меня — сильно, почти до боли. Он притянул меня к себе, зарылся лицом в мои волосы, в шею, вдыхая запах. Я чувствовала, как дрожит его тело, как рвется дыхание, как он борется с собой и проигрывает.

— Я не могу потерять тебя снова, — прошептал он мне в кожу. — Не могу. Если ты уйдешь, я не переживу.

— Я не уйду, — ответила я, гладя его по спине, по плечам, по волосам. — Я здесь. И я останусь.

Он поднял голову. Его глаза — серые, полные слез, боли, надежды — встретились с моими. А потом он поцеловал меня.

Этот поцелуй был другим, не отчаянным, как у костра после ссоры, не благоговейным, как после признания. Он был голодным. Жадным. Требовательным. Он целовал меня так, будто пытался выпить всю мою душу, будто боялся, что я исчезну, стоит ему оторваться. Его руки скользили по моему телу — по спине, по талии, по бедрам, прижимая все ближе, все крепче, пока между нами не осталось ни миллиметра воздуха.

Я отвечала так же. Запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Наши губы встречались снова и снова — жарко, влажно, исступленно. Четыре года разлуки, четыре года боли, четыре года ненависти и любви выплескивались в этом поцелуе.

Он оторвался, только чтобы перевести дыхание. Прижался лбом к моему лбу. Его руки все еще сжимали меня, будто он боялся, что я растаю.

— Я не отпущу тебя, — выдохнул он. — Никогда.

— Я знаю, — ответила я.

Он снова поцеловал меня, на этот раз глубоко, страстно, отчаянно.

Его руки нашли застежки моего камзола. Пальцы дрожали, он торопился, срывал пряжки, пуговицы, будто боялся, что я исчезну, если он промедлит хоть мгновение. Мои руки скользнули по его рубашке, я расстегивала пуговицу за пуговицей, и мне казалось, что каждая из них — это год разлуки. Четыре года. Четыре года боли и ожидания, которые я сбрасывала вместе с тканью.

Камзол упал на каменный пол. Следом полетела рубашка. Я провела ладонями по его груди по шрамам, которых раньше не было. Новые. Четыре года войны с самим собой не прошли даром. Я поцеловала каждый. Он замер под моими губами, судорожно выдохнул, и его руки, до этого сжимавшие мои плечи с почти болезненной силой, вдруг стали нежными. Осторожными. Почти благоговейными.

— Элиана, — прошептал он. Не «Селения». Элиана. Моё имя. Моё настоящее имя. — Я так боялся, что никогда больше не произнесу его вслух.

Он опустил меня на расстеленные плащи у костра. Огонь бросал на его лицо теплые золотые, живые, танцующие отсветы. Я видела каждую черточку. Угловатую челюсть, ямочку на подбородке, шрам над бровью — тот самый, который я подарила ему в нашу первую встречу. Ссадина на скуле получена сегодня, в бою у ворот храма. Светлые морщинки у глаз. Он был тем же. Всегда моим.

— Я здесь, — сказала я. — Я настоящая. Я не исчезну.

Он наклонился и поцеловал меня снова. Теперь медленно, глубоко, со вкусом соли и крови, и мне казалось, что я чувствую каждую клетку его губ. Его язык скользнул по моей нижней губе, и я ответила, открываясь ему навстречу. Наши дыхания смешались, стали одним. Я запустила пальцы в его волосы жестче, чем собиралась, притягивая ближе, сильнее, глубже. Он застонал — низко, гортанно, и я почувствовала этот звук всем телом. Он прокатился по позвоночнику, отдался в кончиках пальцев, в самой глубине живота.

Его губы скользнули по моей шее — от ключицы к уху, от уха к ложбинке между ключицами. Легко, почти невесомо, оставляя за собой горячий, влажный след. Я выгнулась, подалась навстречу. Его руки, сильные, широкие, с длинными пальцами, покрытые старыми шрамами, гладили мои бедра, талию, грудь. Он касался меня так, будто заново учил наизусть. Будто боялся пропустить хоть сантиметр.

— Ты дрожишь, — прошептал он.

— От холода? — спросила я, хотя знала, что нет. В храме было тепло — костер разгорался, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Нет, — ответил он, и в его голосе было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.

Он накрыл меня собой — горячий, тяжелый, родной. Его кожа касалась моей, грудь к груди, живот к животу, бедра к бедрам. Я обхватила его ногами, притягивая ближе. Он вошел в меня медленно, почти болезненно осторожно, будто боялся причинить боль.

— Не останавливайся, — выдохнула я.

Он не остановился.

Движения были сначала плавными, глубокими, ритмичными. Мы двигались как будто в танце — древнем, первобытном, забытом нами на четыре года. Я чувствовала каждый его вдох, каждый удар сердца, каждое напряжение мышц. Он был весь во мне, вокруг меня, частью меня.

— Моя, — шептал он. — Только моя.

— Твоя, — отвечала я. — Всегда была твоей.

Он ускорился. Его дыхание стало рваным, прерывистым. Мои пальцы впились ему в спину, я чувствовала, как напряжены его лопатки, как перекатываются мышцы под кожей. Он целовал меня — в губы, в щеки, в уголки глаз, и я слышала, как его сердце бьется в унисон с моим. Одно сердце на двоих.

Я смотрела в его серые глаза — расширенные зрачки, отблески пламени, боль, уходящая, тающая, как снег под солнцем. В них не было ничего, кроме любви. Той самой, которую я помнила. Которая вела меня сквозь смерть и возрождение. Которая оказалась сильнее всего.

Когда мы наконец соединились в последний раз — глубоко и без остатка, до самого предела, браслет на его запястье вспыхнул. Ослепительным, изумрудным, живым светом. Он залил весь храм — ярче костра, ярче звезд, пробивающихся сквозь проломы в куполе. Я чувствовала, как магия пульсирует в воздухе, как она обволакивает нас, связывает, восстанавливает то, что было разорвано.

И на моем запястье — там, где четыре года не было ничего, — проступила вязь. Тонкая, светящаяся, точно такая же, как у него. Браслет Верности. Связь, которую не разорвать даже смертью. Восстановленная.

Тамир замер, глядя на мое запястье. Его глаза расширились, в них блеснули слезы. Он прижался лбом к моему лбу, тяжело дыша.

— Он вернулся, — прошептал он. — Браслет вернулся.