Я совершенно к этому не готов. По-моему, я ни разу в жизни даже не держал на руках младенца…

А если я, чёрт возьми, уроню его?

От одной этой мысли меня начинает подташнивать. Впрочем, возможно, дело ещё и в чрезмерно подробном, совершенно излишнем рассказе Себа и Мэдди о том, как именно получился этот «случайный» ребёнок (Себастьян самодовольно употребил выражение «суперсперматозоиды», и об этом действительно лучше не размышлять).

Я рад за них, правда рад. Но одновременно я потрясён и немного напуган, наверное, именно поэтому отреагировал так, как отреагировал.

Небольшой полезный совет всем, кто узнаёт, что их единственная сестра беременна: вероятно, не стоит отвечать фразой «Ты уверена, что это не просто несварение?».

Мэдди, к счастью, была вне себя от счастья. И это хорошо. У нас с ней не было самого тёплого детства, из которого можно было бы черпать пример родительства, но, насколько я понимаю, Себ вырос в относительно нормальной, любящей семье, так что у него, вероятно, нет тех сомнений по поводу возможного отцовства, которые терзают меня.

Мы с Риком проходим мимо детской площадки, и я на мгновение останавливаюсь, глядя на бурлящую массу визжащих детей. Вокруг кипит жизнь: родители подбадривают своих детей, съезжающих с горки, или раскачивают их на качелях.

— Здравствуйте! — раздаётся голос откуда-то снизу. Я опускаю взгляд и вижу маленького мальчика с копной чёрных кудрей, который моргает, глядя на меня. — Можно погладить вашу собаку, мистер?

Рик обожает детей, поэтому его хвост начинает вилять с бешеной скоростью, но я всё же ищу взглядом родителей мальчика. Мама одобрительно кивает.

— Если вы не против. Джейден обожает собак, но мы не можем завести ему щенка, у его сестры аллергия. Нам самим тяжело, потому что он так хочет собаку, но это невозможно.

— Конечно, — отвечаю я. — Можешь погладить, Джейден.

Мальчик широко улыбается, сверкая зубами.

— Класс, спасибо!

Когда Джейден наклоняется, чтобы погладить Рика, тот с энтузиазмом облизывает ему нос, и мальчик заливается смехом. Мама и папа наблюдают за этим с одинаково тёплыми улыбками. Отец рассеянно обнимает жену за шею, пока они смотрят на сына сияющими глазами.

Я тоже наблюдаю, но с куда большей тревогой, чем с умилением, как этот крошечный мальчишка играет с моей собакой.

Картина кажется такой чуждой моему собственному детству. Я в основном помню отца отсутствующим. Он проводил долгие дни и ночи в офисе. А когда бывал дома, там звучали только крики. Бесконечные ссоры.

А потом однажды мама ушла. Без меня. И больше не вернулась.

Когда спустя пару лет Мэдди и её мать переехали к нам с отцом, стало немного лучше. Я был рад, что в этом большом пустом доме наконец появилась жизнь, и с первой же минуты полюбил свою сводную сестру. Но нельзя сказать, что мы превратились в одну большую счастливую семью. Отец по-прежнему пропадал на работе до глубокой ночи, а мать Мэдди часто выглядела грустной. Она с головой ушла в благотворительные советы и спа-уикенды с подругами.

А ещё через несколько лет я случайно услышал, как отец по телефону отпускает грязные шуточки со своей секретаршей (потому что он ходячий стереотип— разумеется, это была секретарша). И тогда стало понятнее, почему мачеха так часто была печальна. И почему ушла моя собственная мать.

— У вас есть дети? — спрашивает мама Джейдена, отвлекая меня от мыслей. Вопрос кажется странным для разговора с незнакомцем — пока она не кивает в сторону детской площадки, и я не осознаю, что обычно в таких местах бывают только родители… и подозрительные типы.

— Нет, я просто проходил мимо, — отвечаю я. Женщина хмурится, и я поспешно добавляю: — Но скоро стану крёстным отцом.

Я напоминаю себе, что вообще-то должен держать это в секрете, но решаю, что ей можно сказать — она ведь не знает ни меня, ни Мэдди, ни Себа. Оказывается, о беременности обычно объявляют примерно после двенадцатой недели. Каждый день узнаёшь что-то новое.

И мне явно предстоит узнать ещё очень многое, если я собираюсь быть хорошим дядей и крёстным этому маленькому существу. А я, разумеется, собираюсь. Потому что, как бы неидеально я отреагировал сначала, Себ и Мэдди всё равно захотели, чтобы именно я носил этот титул.

Конечно, я должен был принять такую честь. И конечно, сделаю всё возможное, чтобы быть рядом с ребёнком. Чтобы быть полной противоположностью своему отцу.

Чёрт, может, я буду водить его или её в походы.

Господи. Её.

А если это, чёрт возьми, девочка?! Когда она подрастёт и начнёт встречаться, я захочу убить каждого парня, который хотя бы посмотрит в её сторону.

— Это же замечательно! — восклицает мама Джейдена, и я стараюсь придать лицу соответствующее выражение восторга. Потому что теперь, помимо страха уронить младенца, который появится на свет только через несколько месяцев, я ещё и в ужасе от мысли, что этот будущий ребёнок вырастет и начнёт встречаться с каким-нибудь придурком, которого мне придётся убить.

Просто прекрасно.

Тем временем Джейден и Рик уже почти борются, как маленькие рестлеры: моя собака упирается задними лапами в грудь мальчика, а тот зарывается лицом в его шерсть и продолжает хохотать. Нельзя не признать – зрелище трогательное.

Семья из трёх человек наконец прощается, и я продолжаю прогулку по парку, невольно улыбаясь.

И вдруг, оглядывая парк, я замечаю вдалеке знакомую брюнетку. Это…

Это Холли. Та самая «не игрок, а просто катастрофически плохой ходок на свидания». Женщина, которой пару недель назад я прямо в лицо посоветовал буквально «выбирать лучше».

Мне, возможно, стоит чувствовать себя немного виноватым.

А теперь она здесь одна на скамейке и выглядит так, будто собирается кого-то убить.

Моя улыбка становится шире, я заинтригован этой девушкой.

И хотя обычно я предпочитаю не лезть не в своё дело, в этот раз мне придётся подойти и разобраться, что происходит.

Мы с Эмметом договорились встретиться в Пьемонт-парке в 15:30 — вечером у него любительская баскетбольная игра. Это, конечно, мило, но у меня не остаётся времени заехать домой и переодеться после работы.

Что ж, значит, кремовое льняное платье сдержанного кроя и кардиган. Будем надеяться, ему по душе образ максимально «ванильной» потенциальной жены.

Я прихожу на пять минут раньше и ныряю в общественный туалет с запахом мочи, чтобы поправить блеск для губ и причесать волосы. Затем устраиваюсь на скамейке так, чтобы выглядеть, как мне кажется, дружелюбно и открыто — с лёгким налётом загадочности и неуловимого шарма.

День прекрасный, тёплый воздух касается лица, пахнет свежей травой ранней весны. Я снимаю кардиган и запихиваю его в сумку, оставаясь в одном платье на тонких бретелях. Оно милое, думаю я. Разве что, возможно, слегка нарядное для прогулочного свидания.

И я жду.

И жду.

И жду ещё немного.

Наступает 16:00. Я пишу ему, спрашивая, в пути ли он. Ответа нет.

Может, он застрял в пробке и не может написать? — убеждаю себя, снова и снова скрещивая и разжимая ноги на скамейке.

Становится всё сложнее выглядеть непринуждённо милой и естественной, когда я почти потею под солнцем. Не говоря уже о том, что одна ягодица начинает неметь.

В 16:15 я снова пишу — всё ли в порядке? По-прежнему тишина.

О нет. Может, мой телефон перестал принимать сообщения?

На всякий случай отправляю Обри смайлик с улыбкой. Она почти мгновенно отвечает эмодзи с баклажаном.

Совершенно не к месту.

Но, по крайней мере, ясно, что сообщения доходят…

Наконец, спустя час ожидания, я смиряюсь с тем, что он не придёт. И теперь я голодная, раздражённая, у меня болит попа от этой дурацкой деревянной скамейки, и почему-то — вероятно, из-за смеси голода, раздражения и боли, плюс унижение от того, что меня продинамили, и щепотки ПМС — я чувствую, как к глазам подступают слёзы.