Вы когда-нибудь слышали выражение «Вовремя уйти, пока ты в плюсе»?

Это очень, очень полезный совет. Например, когда вы в Вегасе на девичнике у сестры, выиграли пятьдесят баксов в игровом автомате и тут тот самый последний джин-тоник, который вы с самого начала подозревали в недобрых намерениях, слегка туманит вам голову. И вы уже не в силах удержаться, снова и снова засовываете деньги в автомат, убеждая себя, что вот сейчас маленькие фрукты обязательно выстроятся в линию и вы станете очередным миллионером Лас-Вегас-Стрип.

На одно ослепительное мгновение вы непобедимы. Всемогущи. Вам всё по плечу.

Но вот ваши пятьдесят долларов тают, вы уходите в минус и начинаете кормить зверя новыми купюрами, решив любой ценой вернуть себе лидерство…

А на следующее утро вы просыпаетесь в стиле «Мальчишник в Вегасе»: вчерашняя тушь растеклась вокруг глаз, как у панды, долька лайма запуталась в волосах, платье заляпано жиром от сэндвича с жареной курицей, который вы умяли в три часа ночи, а на почте письмо из банка о подозрительной активности на счёте.

Победитель? Явно не про тебя.

— Я что-то не улавливаю, дорогая. Какое отношение твоя пьяная поездка в Вегас имеет к тому, что мы заказываем десерт? — мой спутник Кит (ну конечно, его зовут Кит) хмурится, промокая салфеткой губы, на которых ещё остались следы равиоли с лобстером.

Прямое! — хочется закричать мне.

Но вместо этого (потому что, как я уже поняла из опыта свиданий, сумасшедших никто не любит) я спокойно кладу ладони на льняную скатерть и заставляю себя посмотреть Киту прямо в глаза.

— Нам стоило остановиться, пока всё шло неплохо. Вместо этого мы затянули это свидание ещё на два часа, всё это время мечтая оказаться где угодно, только не здесь. Разве не так?

Кит смотрит на меня пустым взглядом.

— Так вот, — рассуждаю я дальше, — сейчас нам нужно сократить потери: оплатить счёт пополам и разойтись – каждый своей дорогой. Десерт лишь отсрочит неизбежное. Мы оба знаем, что ты не позвонишь ни через день, ни через три, ни через семь, или сколько там сейчас принято ждать, и что мы больше никогда не увидимся.

Мой собеседник продолжает смотреть на меня так, будто у меня две головы и один рот. Даже в своём оцепенении он, вообще-то, довольно симпатичный, с густыми светлыми волосами и чётко очерченной линией челюсти. Ну, если говорить объективно. Например, если смотреть на него с очень-очень большого расстояния, где совсем не будет ощущаться его характер.

Если честно, я не могу его за это винить, за такое замешательство.

Обычно я заканчиваю свидания совсем не так.

Когда свидание проходит неудачно, я обычно поступаю так же, как и любой нормальный человек: делаю вид, что прекрасно провела время, говорю, что буду рада его звонку (хотя мы оба прекрасно знаем, что он не позвонит), и вечер заканчивается после десерта вполне мирным (пусть и слегка неискренним) расставанием. Таким образом удаётся избежать любого ненужного конфликта.

Но этот Кит окончательно и бесповоротно вымотал мой последний романтический нерв.

В стремлении быть полной противоположностью неискренности — искренней? — я скорее воткну себе вилку в глаз, чем продолжу этот вечер.

А это, между прочим, говорит о многом, потому что в баре-бистро «Full Moon» подают просто божественный шоколадно-арахисовый чизкейк.

Я знаю, о чём говорю, потому что была здесь последние десять (да, именно десять) суббот подряд на свиданиях. Ни одно из них не было особенно удачным. Но и ни одно не оказалось настолько провальным, чтобы мне не хотелось завершить вечер универсальным утешением после плохих свиданий — чизкейком.

До сегодняшнего дня.

Кит на мгновение моргает, глядя на меня водянистыми голубыми глазами, затем кривит губы.

— Всё равно не понимаю, дорогая. Ты хочешь сказать, что не даёшь, или как?

Не знаю, почему я удивляюсь. Правда, не знаю.

— Я хочу сказать, что мы абсолютно друг другу не подходим, — мой голос по-прежнему достаточно спокойный и рассудительный, чтобы скрывать внутреннюю бурю.

Кит опоздал на пятнадцать минут и с ходу начал хамить официанту, услышав, что в пасте действительно есть глютен. После этого он всё равно заказал эту самую пасту с глютеном, а затем целый час говорил исключительно о себе. И если бы только это, но большую часть времени он делал это в третьем лице.

Темы для разговора варьировались от якобы скромного хвастовства о его Очень Важной Работе (что-то связанное с командованием людьми), до феминизма (которым Кит, судя по всему, не слишком восхищается), и до кризиса минимальной зарплаты (в основном это сводилось к его рассуждениям о том, что если бы люди «проявляли больше инициативы», то и они однажды смогли бы щеголять в дорогих костюмах и командовать окружающими, как настоящие самодовольные начальники).

И да, весь этот монолог он выбрал озвучить именно в тот момент, когда официант откупоривал наше вино и разливал напитки, время от времени одаривая его ироничной ухмылкой.

Слов «неловко» и «унизительно» недостаточно, чтобы описать мои чувства, когда бедный официант наконец отошёл.

После этого особенно отвратительного эпизода я окончательно убедилась: я совершенно точно не выношу этого мужчину.

Что мне следовало сделать в ту же секунду — так это встать и уйти.

Уйти вовремя, пока я была в выигрыше.

Но нет. Я продолжала сидеть здесь ещё целый час, как нарядно выжатый лимон, отключившись от монологов Кита и внутренне задаваясь вопросом, почему я так проклята в вопросах свиданий.

Судя по всему, своим упорным присутствием я лишь дала ему повод решить, что призрачный шанс, будто я сегодня поеду к нему домой, всё-таки существует.

Кит, похоже, совершенно не тронут моим заявлением, он тянется за очередным кусочком хлеба.

— Слушай, Хелли, у меня завтра ранний рейс. Так мы с тобой после этого ужина переспим или нет?

И в этот момент что-то глубоко внутри меня с треском ломается. Может, это недели подряд неловких, неудачных свиданий, перемежающихся ещё более неловкими паузами. А может, то, что сегодняшний вечер снова проведён с человеком, которому я совершенно неинтересна, и который мне столь же безразличен. Или же то, что, несмотря на все мои старания за последние пару месяцев, я, кажется, ни на шаг не приблизилась к тому, чего хочу, а скорее даже двигаюсь в обратную сторону.

Как бы то ни было, с меня хватит попыток быть спокойной и рассудительной с этим невыносимым мужчиной.

— Во-первых, Холли. А во-вторых, отвечая на твой невероятно неуместный и откровенно оскорбительный вопрос, скажу… нет! — Я сладко улыбаюсь. А затем, на случай если до него всё ещё не дошло, добавляю: — Абсолютно ни при каких обстоятельствах. Даже если бы ты был последним живым, дышащим и разумным существом на Земле.

Кит перестаёт облизывать пальцы, испачканные маслом, и впивается в меня своими голубыми глазами. Наконец-то хоть что-то из сказанного мной, по всей видимости, пробилось сквозь его толстолобый череп. Его челюсть тут же напрягается от раздражения.

— Пустая трата времени, — бурчит он.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не всплеснуть руками.

— Наконец-то мы с тобой в чём-то согласились, — я подзываю официанта жестом. — Счёт, пожалуйста. А ты иди, Кит. Я расплачусь.

Я вовсе не вкладываю в это никакого скрытого смысла, мне просто хочется, чтобы этот человек раз и навсегда убрался из-за моего стола. Но Кит, должно быть, воспринимает это как попытку унизить его мужское достоинство, потому что мгновенно багровеет. Он суетливо хватается за кошелёк и рассыпает по столу несколько двадцатидолларовых купюр, после чего бросает на меня недовольный взгляд.

— Я и так собирался уйти.

— Прощай, Кит, — отвечаю я, с трудом удерживаясь от того, чтобы закатить глаза: видимо, два бокала вина сделали меня куда смелее обычного. Или же мысль о том, что моё время снова тратят впустую. — Я бы сказала «счастливо оставаться», но врать не буду.