— Где моя собака? Вы что ее заперли? — повторил я.

— Нет. Александр отнес ее в погреб… Ты ее застрелил, когда был не в себе, — сказала Алеся и посмотрела на большое бурое пятно на ковре — там, где вчера днем "сидел" и качал головой Клаус...

Как ни жестоко прозвучит, но по отцу я не переживал так, как по своей собаке. Мне потребовалось время осознать, что это я застрелил Асти. Сколько сослуживцев после госпиталя впрыскивали морфин, не сосчитать. Мои солдаты поддерживали боевой дух амфетамином. Пара знакомых по школе СС были героинщиками. Счастливчик Бенно баловался кокаином, правда никогда его ни с чем не мешал в отличие от Родериана, который частенько запивал кокаин шнапсом и в один прекрасный день "увидел" вместо одеял вскрытые трупы и своего командира, совокупляющегося в стене с маленькими девочками. Но Родериан был саксонским недоумком, поэтому и кончил с перерезанной глоткой.

Я был уверен, что держу все под контролем. Я не такой, как они. Я принимал морфий только для снятия боли и плохого настроения.

На службе никто не задавал лишних вопросов. Напротив, Шторх сказал, что после того, что случилось с моим отцом, мне необходимо отдохнуть.

Доктор, которого порекомендовал Алекс, не возражал, чтобы я остался дома. Назначил лечение. Я выполнял рекомендации, как хороший солдат. Алеся приносила еду, преимущественно жидкую пищу — я ел. Давала порошки или молоко — пил. Инъекции, в том числе морфия, тоже делала Алеся. К слову, у нее оказалась легкая рука — не появилось ни одного нарыва. Я спросил, где она научилась так "колоть" людей. Она ответила: когда ухаживала за своей матерью.

Целую неделю я не вставал с кровати — соблюдал постельный режим. Во время одного из посещений доктор отметил мой хороший аппетит — отличный признак в моем состоянии.

Идиот, что он знал о моем состоянии... Как мне было плохо, как паршиво я себя чувствовал. Хуже, чем в военном госпитале.

Боли, особенно в руках и ногах были несильные, но изматывающие, ноющие. Меня будто пытали на дыбе, медленно выкручивали суставы. А по ночам находил сильный страх, сам не знаю чего. Я просто чувствовал себя, как крыса, загнанная в угол. Хотел бежать от этого ужаса, спрятаться. Зуммером било в висках, что доктор назначил не ту дозу или Алеся что-то перепутала, и я мучаюсь от их ошибки, что могу умереть. Еще я потел, как мышь (Алеся меняла простыни по нескольку раз в день), чихал, зевал, мучился расстройством желудка.

Доктор заверил, что все это — норма, "морфиновый голод», он скоро пройдет, нужно потерпеть. Я терпел, а когда становилось невыносимо, тайком выпивал коньяка или просил Алесю сделать укол снотворного.

Вскоре мне действительно стало легче. Перестали трястись руки, и я смог самостоятельно побриться. Зато теперь страдал от скуки. Играл сам с собой в карты, слушал радио, листал журналы. Когда мозгоправ разрешил недолгие прогулки, я увидел, где закопали Асти — в дальнем уголке сада, рядом с розовым кустом. Это было очень болезненное, тяжелое воспоминание, как и ошейник, на лосиных рогах в моей комнате.

Был ясный октябрьский день. Я сидел на скамейке в саду, читал газету и курил. Алеся сделала вид, что ничего не замечает и спросила, не холодно ли мне, предложила принести плед. Я отказался. Тогда она застелила скатертью маленький садовый столик, принесла чайник, чашки, творожный пудинг, блинчики и ягодный джем.

Глядя на этот "легкий перекус", я тяжело вздохнул. Усиленное питание было одной из рекомендаций доктора. Несмотря на свое телосложение, я любил вкусно поесть, но теперь видеть не мог этот бесконечный конвейер с тефтелями, бульонами, супами, кашами, запеканками и омлетами. Самое подозрительное, что за все это время Алеся ни разу не попросила у меня денег или продуктовых карточек. Наверное, собиралась выставить единый счет позже.

— "...без принуждения и страдания излечиваем от морфинизма за тридцать дней", — прочитал я одно из объявлений в газете и усмехнулся.

— Доктор говорит, так пишут бессовестные шарлатаны, — ответила Алеся, разливая чай.

— М-м-м… А он себя таковым не считает? — спросил я.

Алеся не ответила. Несмотря на помощь, она вела себя, как тюремщик. Выполняла, что требовалось, и сразу уходила. Если и задавала вопросы, то только о моем самочувствии, или напоминала о рекомендациях врача. Зато часто стала отвечать на звонки, а потом ненадолго уходить.

Как-то раз я был в восточном крыле — оттуда хорошо просматривается черный ход и дорога. Я увидел, как Алеся выбежала из дома. Из-за кустов я не мог разглядеть, кто это был, но капот зеленого кабриолета выдал барона, как паспорт. Когда Алеся вернулась, я спросил, куда она бегала. Она показала большой бумажный сверток и ответила, что курьер из ателье принес работу, так как ей теперь приходилось много шить дома.

Я сделал вид, что поверил. В конце концов, мне надо было сейчас встать на ноги, а потом пускай катится ко всем чертям. В Швейцарию, хоть в задницу к самому дьяволу!.. Я больше не собирался бегать за этой грязной шавкой. Не хочет — не надо. Даже вспоминать не хотел, что всерьез хотел жениться на ней.

— ...На следующей неделе я выхожу на службу, — сказал я, придвинув тарелку с пудингом.

Алеся округлила глаза, застыла с салфеткой в руках.

— Как? Доктор сказал, только отдых в ближайшие два месяца, а потом ряд курортных лечений.

— Ему платят за эти разговоры. Три дня назад была последняя доза морфина. Я чувствую себя хорошо.

— Отнятие морфина — самое простое и быстрое. Страшны рецидивы! Морфий вызывает рабскую зависимость. На то, чтобы ушла психологическая зависимость понадобятся годы! Годы! Малейшее волнение, и ты опять потянешься за шприцом!

— Я не буду волноваться. Я не повторю прошлых ошибок. Разговор закрыт, — ответил я.

Алеся разочарованно покачала головой и ушла в дом.

На следующий день позвонил Фриц и сказал, что Хессе нашелся, и нужно встретиться. Алеся увязалась за мной. Услышав имя Фрица, она, наверное, решила, что я собираюсь купить морфий. Так что я не стал возражать. Пусть едет и убедится — никакой "рабской зависимости" у меня нет.

Фриц встретил нас у метро. Мы пожали друг другу руки, потом поприветствовал Алесю, неодобрительно глянув на меня.

— Что за срочность? — спросил я Фрица, когда уже возле дома Хессе мы отошли покурить.

— Должок за ним, и немалый, — ответил Фриц, играя скулами. — Напомнить хочу. А то опять смоется на восток, ищи потом... Чертов сифилитик. Случайно узнал, что он вернулся. Вчера позвонил, там какая-то тетка. Ничего толком не объяснила, даже к телефону его не позвала.

— А я тебе зачем?

— Для уверенности, — ответил Фриц, поглядывая тайком на Алесю. Ее присутствие явно заставляло его нервничать. — Если начнет увиливать, поможешь привести в чувство. Я этого пса знаю, сейчас начнет ныть про алименты, дом, долги… Черт возьми, если бы так не были нужны деньги! — воскликнул Фриц, едва не перекусив сигарету пополам.

— Опять проигрался? — спросил я. — Много?

Фриц грязно выругался и, сплюнув, пошел к подъезду дома. Значит, сумма была приличной.

Дверь открыла высокая, лет пятидесяти женщина с крупным лягушачьим лицом. Фриц представил нас друзьями Хельмута — вчера он звонил и договаривался о встрече. Фрау Мюллер кивнула и попросила следовать за ней. Кроличья нора Хессе выглядела еще мрачнее, чем в прошлый раз. Запах стоял противный, затхлый, с какой-то примесью больницы и плесени. Едва уловив эту вонь, я убедился, что Хессе вернулся не в отпуск. Возможно, ранен и после госпиталя переведен на домашнее лечение. Но все оказалось гораздо серьезнее.

Как только шагнули в полумрак спальни, Фриц достал платок и уткнулся в него носом — здесь стояла вонь еще более сильная. Окна были закрыты, и внутрь не проникали ни дневной свет, ни свежий воздух. Заветренную кашу в миске облепили жирные мухи. Эти жужжащие твари были повсюду — на склянках с лекарствами, на мебели, под потолком.