В висках застучало, во рту стало сухо и горько. Я потянул воздух, но легкие не наполнялись. Холодная волна прошла от шеи до поясницы, и я почувствовал, как спина стала мокрой. Но это был не страх.

Дьявол! Меня пытались убедить в том, что я — чудовище, но теперь все встало на свои места. Ну конечно, эта дрянь не спасала меня. Никакой жертвы не было. Она просто спряталась в тюрьме, когда у неё сдали нервы! Четкий график, корзинка, цветы, квартира на Лилиенштрассе — идеальная схема. Да, системность — вот, что рано или поздно выдает подпольщиков. Все фрагменты сложились в единственную возможную картину.

Как ловко! Девушка с корзиной идет на кладбище, убирает могилу. В корзине наверняка ветошь, секатор, маленькие грабли, — словом, все, что требуется. И никто не видит, как она забирает передатчик из склепа. Потом она уходит, идет убираться — и снова никаких подозрений! Домовладелица довольна: квартира в чистоте. И она тоже не слышит, как идет передача информации. Остается только вернуть передатчик на кладбище, то есть принести на могилу цветы. Четко, легко, продумано. Она передавала сведения, при этом оставаясь вне подозрений, потому что не принимала сигналов. Расстояние от кладбища до дома небольшое, здесь редко встретишь патруль. Задания она, скорее всего получала в других тайниках. Выполняла их, и снова приходила во вторник следить за могилой...

Это объясняло ее любопытство о передатчиках, о том, как прошел мой день, почему у меня плохое настроение, есть ли у меня друзья на службе, кто они... А о тех же облавах я предупреждал ее сам. Черт, сколько раз она шутила о радистах и радиостанциях! Со временем я просто перестал обращать на это внимание.

Я вышел из склепа. Прежде чем уйти, на мгновение посмотрел на надгробие сестры. Мрамор, каменная роза, ее имя. Все эти месяцы их протирала рука предательницы.

Испытал ли я боль? Нет. Скорее торжество, которое сжимало горло до тошноты и заставляло сердце биться с бешеной частотой. Теперь я знал все, и больше не чувствовал вины.

Дрянь. Чертова сука. Скифская волчица. Унтерменш… Она предала меня. И не только она. Но и отец, который впустил ее в мою жизнь. Мать, которая защищала. Хорст, с его ударом и гневным взглядом. Сестра, которая пошла на тот свет за своим красным ублюдком. Все они. Все предали меня.

Я пошел к машине, не оглядываясь. Меня здесь больше ничего не держало.

Небо было свинцово-серым, как весной, почти год назад, когда я вернулся в Мюнхен. Только теперь сквозь облака больше не пробивалось солнце.

Я посмотрел на вокзальные часы. Шесть тридцать. Гудки, шум, голоса, — все смешалось в какой-то низкочастотный гул. Как будто я был на глубине, и единственный звук, который я слышал отчетливо — стук собственного сердца, как назойливый зуммер.

Мимо бежали люди, смеялись, что-то говорили, торопились… Меня толкнула какая-то девочка. Она улыбнулась, извинившись. Но, когда я посмотрел на нее, перестала улыбаться и отшагнула, как будто увидела призрак.

Я находился в каком-то оцепенении. Снег, который я не стряхивал, давил на плечи и голову. Снежинки падали на лицо, но я не ощущал их таяния. Кончики пальцев онемели, голова немного кружилась от очередной сигареты.

Поезд подошёл, как гигантская серая тень. Я не брал вещи, они просто оказались у меня в руках. Две ступени вагона. И вдруг в холодном воздухе промелькнул аромат духов. Едва уловимый, до отчаяния, до физической боли знакомый... Я обернулся, но… аромат смешался с запахом дыма и снега.

В купе я был один. Сигарета тлела, а я и не заметил, что пепел пора было стряхнуть. Пальцы дрогнули, и пепельный носик упал на мой сапог. Серая точка на черном. А снаружи шел снег. Белое на сером. Он, как пепел, медленно падал, погребая поезд, вокзал, людей. Все стирая, все уравнивая... Как тогда, у оврага, когда я… когда я ошибся. Тогда, под снегом... Надо было все-таки забросать его ветками. Да, просчет был именно в способе — способе утилизации.

Поезд тронулся.

Я посмотрел в окно, но увидел не уходящий перрон, а свое отражение. Оно дробилось и таяло в подтеках грязи и снега на мутном стекле. Мое лицо расплывалось, сливалось с мелькающими во тьме огнями, затем они погасли. Я не ощущал движения. Шум поезда превращался в монотонный белый шум, похожий на звук метели или приглушенные помехи в эфире.

Я затянулся. На мгновение маленький уголек сигареты в темноте стал единственной светящейся точкой. Я выдохнул, чувствуя, как последний теплый воздух выходит из легких, и медленно, не чувствуя пальцев, сдавил окурок о подоконник.

Тихое шипение, и свет погас. В вагоне стало темно, как в заколоченном наглухо гробу. Белый шум поезда теперь казался звуком засыпаемой могилы. Я закрыл глаза, но темнота не исчезла. Она просто перестала быть чем‑то внешним. Я больше не видел ее — я был заживо погребен в ней...

 В июле сорок четвертого года, во время освобождение Белоруссии от немецко-фашистских захватчиков Леонхард Шефферлинг будет взят в плен. Согласно Указу ПВС СССР от 19 апреля 1943 года «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников родины из числа советских граждан и для их пособников», он будет признан виновным и приговорен к высшей мере наказания: смертной казни через повешение. Приговор будет приведен в исполнение 16 октября 1944 года.

Алеся Соболева будет приговорена к пяти годам каторжной тюрьмы. В декабре 1944 года она будет переведена в концентрационный лагерь Равенсбрюк, где дождется освобождения войсками Советской армии 30 апреля 1945 года. После окончания войны Алеся останется в Германии, в маленьком городке к югу от Бонна, в зоне советской оккупации. В августе 1947 года она выйдет замуж за Эриха Ланца, антифашиста и немецкого коммуниста, родит двух сыновей и до конца жизни проработает в школе учителем русского языка. Умрет 4 мая 1988 года в возрасте шестидесяти девяти лет в окружении детей и внуков.