Я стиснул зубы. Надо было ответить, но слова застревали в горле. Кровь стучала в висках. Сигарета догорела, и я едва не обжег пальцы.

— Она еще дышала, когда достал ее из петли... — прохрипел я, не узнавая собственного голоса. — Каково это, когда у тебя на руках умирает самый близкий человек, а ты не можешь помочь... Я любил ее. Хотел ей счастья, хотел оградить... защитить от боли, от проблем... Я не хотел, чтобы так вышло…

Алеся кивнула, вдруг протянула ко мне руку и обняла. Я прижался к ней, как после холода, сполз на колени — они были усыпляюще теплыми.

Остаток вечера, который пошел настолько не по плану, что хотелось вырвать его, как листок календаря, я помнил смутно, фрагментами. За окном шумел тополь, вдалеке дрожал желтый фонарь. Пьяные мысли терялись, путались, как в нити. Алеся гладила меня по волосам, плечу, напевала что-то ласковое, потом, наверное, укрыла одеялом, потому что стало тепло и спокойно.

А еще легче. Как будто прорвался застарелый нарыв, и вонючий болезненный гной вытек наружу... Конечно, я сделал вывод, что впредь с Алесей надо быть осторожнее, но в том, что хочу с ней быть, сомнений не осталось.

— Шарлотта с Кристианом недавно купили здесь квартиру, — пояснил Хорст, осматриваясь. Флори держала его за руку и с любопытством ребенка рассматривала дома вокруг.

— Богенхаузен! — с придыханием сказала она. — Как витрина с кукольными домиками.

— Типичный райончик богатеев, — зевнул Хорст. — А дом... Дом как дом. Видали и лучше.

Он вилял. Угловой дом, как и другие дома по Зиберт-штрассе, был хорош — высокий, строгий, утонченный. Флори верно заметила — казалось, с боку есть ручка, чтобы открыть фасад, как книжную обложку, увидеть срез комнат и игрушечных обитателей. Сам воздух в Богенхаузене был особенный. Воспоминание о Хорнштайнштрассе и родном доме с каменными львами царапнуло сердце...

— Ну что, пойдем? — спросил Хорст. — Уже семь. Я чертовски хочу есть!

— Идите, я догоню.

Я посмотрел на часы, сверил их с уличными — ровно семь. Посмотрел по сторонам и прислонился к фонарному столбу.

Ее не было. Ее снова не было. А ведь договорились, что без четверти семь встречаемся здесь, на углу Зиберт-штрассе...

Алеся спокойно согласилась сопровождать меня на ужин. Правда, при условии, что обратно пойдем пешком — Алеся настаивала, что мне следует больше бывать на свежем воздухе, двигаться, "меньше курить" и "сократить ежедневную дозу морфина". Я не собирался делать ни того, ни другого, но мне нравилось внимание, которым Алеся окружила меня после моего случайного признания той ночью. Своей заботой она напоминала мне мать. Мягкой улыбкой — Еву. Раньше не замечал этого сходства, наверное, потому что Алеся почти не улыбалась…

При этой мысли я невольно улыбнулся сам. Но быстро вернулся с небес на землю. Десять минут восьмого. Шумели тополя, смешиваясь с щебетом птиц и уличным гулом... Девочки прыгали по расчерченному асфальту и весело напевали: «Маленький Ганс отправился один…»[108] Прогуливались с колясками молодые фрау, сновали собачники, в парке бил фонтан. Алеси не было. Это переходило все границы.

Я выбросил окурок в урну и собрался уходить, когда услышал свое имя и звонок.

Велосипедист едва не въехал в припаркованный автомобиль. Алеся сидела позади, придерживая юбку и слегка вытянув ноги. В элегантном светлом платье, кружевных перчатках и шляпке она смотрелась на багажнике велосипеда как принцесса Сиси[109] на деревенской телеге.

Алеся грациозно спрыгнула, поцеловала старичка-велосипедиста, хихикнула, торопливо вытерев ему смуглую морщинистую щеку от помады и поспешила ко мне.

— Ты опоздала на шестнадцать минут, — сказал я. — Зачем?

— Леонхард, прости, пожалуйста. Не поверишь! День задался с утра. Собираюсь, смотрю на часы, а время словно не движется. Часы остановились, представляешь?! Потом замок. Не закрывается… Я его и так, и сяк. Чуть ключ не сломала! Так и ушла, квартира открыта осталась. Думаю, хорошие люди не войдут, а от плохих — закрывайся-не закрывайся... Да и брать у нас чего? Так и на автобус опоздала, хорошо герр Ульрих, сосед, подбросил… Пассажиром на велосипеде не ездила со школы! Вцепилась в юбку, как в знамя! Думаю, не дай Бог попадет в спицы, стыда не оберешься!..

От горячего дыхания, веселого ласкового взгляда и особенно улыбки мое недовольство таяло, как сахар, брошенный в горячую воду.

— Я не спрашивал, почему ты опоздала. Я спросил: зачем? – строго сказал я, чтобы не выглядеть всепрощающим ослом. – Предположу, затем, что подпортить мне вечер. Так? Неужели за полгода в Германии ты не поняла, как важно быть пунктуальным. Это как визитная карточка. Показатель порядочности человека, воспитания, уважения к тому, с кем ты договариваешься. За полгода можно было научиться приходить вовремя?

Алеся опустила плечи:

— Извини, я правда не хотела…

— Не хотела — не опоздала бы, — ответил я. – Больше собранности, и не пришлось бы ехать через весь город на велосипедном багажника, сверкая голыми бедрами! Кстати, что это за поцелуи? Монетки не нашлось, или так привычнее расплачиваться?.. Ладно. Надеюсь, ты все поняла, — я перешел на более снисходительный тон. — Пойдем, нас уже ждут.

Алеся с укором посмотрела на меня и прошла мимо, больше не сказав в свое оправдание ни слова.

Чарли встретила нас одна — в брючном костюме и с короткой стрижкой. Рыжие пружинки, которые когда-то мне так нравилось трогать, исчезли. Хосси не оставил без внимания бокал вина в руке и кинул мне недвусмысленный взгляд.

Чарли тепло поприветствовала Алесю, при виде Флори раскинула руки. Зазвенели многочисленные браслеты на запястьях.

— Какая милашка! Не бойся, дорогая, не бойся. Я не кусаюсь. М-м-м... Нравится "Китти Фойль"? — спросила она, оглядев темное платье Флори с белыми "морскими" полосками на рукавах, воротнике и крупным белым бантом на груди.

— Да. Я сшила его сама.

— Сама? Неплохо-неплохо. Мода, навеянная этой мелодрамой второй год не теряет позиций! О, Леонхард!.. Сколько лет!..

Чарли подала мне руку и подставила щеку для поцелуя.

— А что, барон опять опаздывает? — спросил Хосси, оглядывая вестибюль.

— Барон фон Клесгейм никогда не опаздывает, — послышался звучный голос Алекса. Потом появился он сам.

Хорст рассмеялся и, передразнивая манеру и голос Чарли, тоже раскинул объятия. Я с Алексом обменялся скупой улыбкой и рукопожатием. Откровенно говоря, это был не самый приятный сюрприз. Впрочем, это впечатление было взаимным. Но, увидев Алесю, Алекс приосанился. Посторонил меня, взял ее руки, поцеловал сначала одну, потом другую.

— Боже мой… вы? Jesuis content de vous voir, monange. Comment ça va?

— Merci, tout va bien, — ответила Алеся.

— Знаете, а ведь у меня к вам дело поистине государственной важности!.. — начал было барон, но покосился на меня и поправился: — Впрочем, об этом позже.

За столом болтали о всякой ерунде. Чарли гладила огромного белого кота, похожего на пуховку с рекламного плаката. И интерьер всей квартиры был под стать, словно с обложки.

—...Квартира нам досталась уже с обстановкой, — рассказывала она. - Предыдущий владелец, американец, был без ума от эпохи джаза. Отсюда геометрия, золото, стекло, зеркала, дуб, палисандр, черное дерево... Что ж, арт-деко? Я не против роскоши, если роскошь со вкусом...

— Шарлотта, у вас потрясающий дом! — Флори с восторгом смотрела на Чарли. Та цвела и сияла, как на сцене.

— Спасибо, дорогая. Когда-то я поставила себе цель, что у меня будет все, что захочу. Когда я совсем девочкой приехала в Мюнхен, один мудрый человек сказал мне: "Если тебе плохо — работай, чтобы стало лучше. Если тебе хорошо — работай, чтобы не стало хуже"... И вот, — Чарли сделала красивый жест рукой. — Мои наряды печатают в журналах, на моих показах яблоку негде упасть. Я довольна собой, своей жизнью. А на днях один из моих клиентов сделал предложение переехать в Берлин. Заманчиво, но надо все взвесить. Не люблю поспешных решений.