— Ты об этом пожалеешь...

— Ты... ты мне угрожаешь?! — отец привстал.

Я покачал головой:

— Предупреждаю.

Пока поднялся по лестнице, органы внутри поменялись местами раз пять. Ровно столько, сколько прокрутил в мозгу разговор с отцом.

Вот дерьмо! Ладно мать. Она женщина. Но отец, отец!.. Как он мог пойти на такое с его-то должностью и положением?! Как не понимал, что подвесил над всеми нами дамоклов меч размером с дирижабль?! А уж как мог этот "Гинденбург" рвануть, и помыслить было страшно.

Еще и строить, как мальчишку!.. Его дом, ему решать!.. Упрямый старый дьявол!..

— Все еще настаиваешь, что я не очень сильно скучала? — Чарли дышала в ухо неровно, шумно. От волос и конопатого плечика приятно пахло женщиной.

Она всегда была визгливой, но сегодня превзошла саму себя. Даже к лучшему, что остановились в безлюдной промзоне.

Становилось душно, и запотевали окна. В салоне немного чувствовался бензин. Я похлопал Чарли по бедру, чтоб слезала.

— Лео, у нас полно времени. Мы открываемся в десять, — нехотя Чарли расседлала меня. Вернувшись на водительское сиденье, начала оправляться и приводить себя в порядок. — Глазом не моргнешь, как твой гардероб пополнится парочкой обновок a-la денди. Исключительно английский твид. Не пожалеешь. Моему вкусу доверяют и избалованные нувориши, и маститые банкиры.

Чарли посмотрелась в зеркало и, послюнявив палец, убрала под шляпку рыжую прядь. Острая на язык и непредсказуемая на выходки, — в элегантности и лисьем шарме ей нельзя было отказать.

Мягко зарычал мотор. Кожа перчаток скрипнула о кожу руля.

Всю дорогу Чарли упорно тянула шею и смотрела за капот. Что пыталась там увидеть, не известно. Я же, осмотрев карманы, бардачок и сумочку Чарли, понял — еще одной незапланированной остановки не избежать. Твидовые костюмы могли обождать. Мои легкие — нет.

Стояла та часть весны, когда без солнца мерзнут уши, а с ним — жарко, печет затылок и преет спина. Было ветрено, тянулись перистые облака. В центре делали дорожную разметку и обновляли фасады домов.

Взяв сигарет с запасом, я ждал на перекрестке. Вдруг приметил сутуловатую, похожую на гнутую палку, фигуру. Заложив руку за спину, господин в сером пальто перешел улицу, почти свернул за угол антикварного магазинчика, но остановился возле уличного скрипача.

Бросив парнишке мелочевку, я встал позади господина. Знакомый гвоздичный одеколон защекотал ноздри.

— За уши оттаскать за такую игру, — изобразил манерное брюзжание я. — Чтоб убрал со струн эти бородавки и сыграл ноты. А лучше музыку. Хотя, какая музыка? Полная безвкусица!

Герхард Вильгельм Кройц обернулся. Сократовский лоб настороженно сошелся в складку. Как вдруг густые, с проседью брови взлетели едва не под поля шляпы:

— Вот так сюрприз! В толк не возьму, что за наглец! А то сам Леонхард, талантливый мой! Ну здравствуй, крестник, здравствуй...

Я спешил, но, когда Кройц предложил хотя бы на пять минут отойти в менее шумное место, не смог отказать.

Вопросы: не обзавелся ли я семьей, давно ли вернулся, в каком звании, чем живу, — прозвучали странно для человека настолько близкого нашему дому. Я ответил контурно, на что Кройц грустно улыбнулся:

— Молчуны... Мой Зигфрид той же породы оратор. В письмах: как дом, как сам, как суставы? О себе же — жалкая строчка. А ты терзайся, сколько страшного кроется за ширмой скудного: «Все хорошо, папа». Когда по-настоящему хорошо, разве бросают кургузое «хорошо»? Но что поделать, Леонхард, что поделать? Долг обязывает. Немец не бегает от войны, — и Герхард гордо вскинул подбородок с укладистой бородкой. В который раз довольно оглядел меня: – А возмужа-а-ал... Рыцарь, чисто Парсифаль.

— Да, наверное... Как Кристиан?

Герхард сжал бескровные старческие губы, отвернулся:

— Его послушать, неповторимо чудесно.

Совсем рядом мальчишки тыкали в витрину и шумно спорили о технических характеристиках моделей кораблей и военных судов.

— Взгляни, — кивнул Герхард. — Сегодня у них на уме игрушки. Мечтают маршировать на парадах, покорять небо, а первенцев назвать в честь отцов. Но уже завтра явится особа. Возможно, без образования. Из непримечательной семейки почтового служащего. Невоспитанная. И потонут детские кораблики в пучине плотских утех. Все забудется. Все потеряет вес. Даже отцы...

Фонарные часы показывали без четверти. Разговаривать было некогда.

— Герхард, я очень рад встрече, но, увы, должен бежать, — сказал я. — Давайте-ка продолжим нашу беседу в следующую субботу. Буду рад, если заглянете к нам. Будет небольшая вечеринка по случаю Немецкого народного дня чести, свободы и мира, ну и по случаю моего возвращения. Отдохнете, расслабитесь. Мой старик побрюзжит на погоду и молодежь. С дядюшкой Вольфи паровозики обсудите, с доктором — болячки. В общем, все как обычно. Вишневый ликер гарантирую. Десерт — тоже.

— Да, я получил пригласительный... — показалось, Герхард смутился. — Благодарю. Это высокий жест, если учесть все обстоятельства... Но не то настроение, чтоб поднимать бокалы и пировать. Пойми правильно.

Улыбнувшись, он похлопал меня по щеке. Покопался в кармане и протянул конфетку:

— Держи, талантливый мой. Польщен, что не забыл. Что не отвернулся. Ты хороший, мой мальчик. Хороший.

В уголках нагноенных глаз блеснули слезы.

Чарли грелась на солнце, привалившись к авто, будто позируя. Курила через мундштук — предпочитала холодный дым и эстетику.

— Представляешь, и среди фараонов встречаются душки. — Дым туманом сползал с алых губ: — Угостили даму. Где пропадал?

— Так. Встретил знакомого.

— Знакомого? — Чарли подчеркнула окончание.

Я тоже закурил. Классический шестицилиндровый двигатель и мощность под шестьдесят кобылок. Может, для близких встреч бежевый Адлер "Автобан" и не подходил — или я недолюбливал спортивное купе — но внешне выглядел неплохо, да и миниатюрная Чарли на его фоне смотрелась довольно органично.

— Давай по делу. Сколько гостей набирается, подсчитала? — спросил я.

Чарли оставила журнальную позу и привычно ссутулилась. Достав записную книжку, пролистала:

— Под полсотни. Может, подсократить? Крестного твоего, например. Или этого, Хольц-Баумерта? Твой отец давно с ним не общается, нет?

— Оставь.

— Почему?

— Потому что я так сказал, - отвечал я. Хольц-Баумерт был одним из "полезных" гостей, с которым я связывал свое карьерное будущее.

Фыркнув, Чарли сделала какие-то пометки.

– Вот черт! Не забыть бы про отдельное меню для нашей Венеры... Такая ярая почитательница фюрера, что тоже не ест "мертвечину". Ой-ой-ой!

— Ты про Алис? – не сразу понял я, о ком речь. — А почему Венера?

— Потому что безрукая! Кроить не умеет, на машинке ножной работать тоже, по полчаса пальчик уколотый рассматривает. Вкуса не наблюдается в морской бинокль при ясной погоде. Ай, ты бы видел, какое я платье подобрала на вечеринку! М-м-м... Фон Наги и Ламарр мордашки расцарапали бы друг другу. Но нет. Тут слишком открыто, там поддувает, здесь пяточки не прикрывает и нос снаружи. Еще и цвет – не мышь в скорби. Незадача-то! Сейчас хотя бы мерки без истерик снимает. Зад мужской обмерить – вот похабность!

— Так выкинь ее.

Чарли поморщилась:

— Перед матерью твоей неудобно. Я к ней когда-то тоже не мастерицей пришла. В «венерах» года полтора бегала, чего уж.

— Не прибедняйся. Мерки ты уже тогда снимала довольно... качественно.

Чарли восприняла сказанное в штыки:

– Не надо, о наметочном шве я в любом случае представленье имела. Да и вообще... Ох, ладно. Посмотрим. С мелочью вроде справляется, подшить что, отпороть, прогладить, сбегать куда. Аккуратная, ответственная. Клиенты с ней любезничают опять же. Да и кого я еще за такое жалованье найду? Каждый пфенниг на счету...