— Фюрер беседовал с Геббельсом и сделал вывод, что он истинный ариец.

Алеся ухмыльнулась:

— А, ну да. «За нас думает фюрер». Значит, если завтра ваш «фюрер» скажет, что земля на трех китах лежит, а немецкие ученые, «осененные германским духом», подтвердят, ты в это тоже поверишь? Бред! Немецкий народ — великий народ, но не лучше и не хуже других.

Я перестал жевать. Сглотнул. Спорить об очевидных вещах я не собирался. В Алесе говорила злоба и зависть, она не немка, поэтому не могла проникнуться идеями великого Германского Рейха, ее тело и лицо было прекрасно, но славянская кровь, циркулирующая в организме, мешала впитать истину о совершенстве и избранности немецкой нации. Но я не понимал другого.

— Неужели тебе, моя сладкая, ближе «красные» идеи? Ты по этому скучаешь? По своему красному свинарнику, где лакала помои "из одной тарелки" с юде, потому что так научили большевики? — спросил я. — Как можно? Большевики убили твоего отца, а тебе хочется вернуться под их грязный сапог, вместо того, чтобы поддержать тех, кто отомстит за него — великую германскую армию. Кто отнимет у рябого тирана Сталина преступную власть и вернет вам свободу.

— Конечно, немецкий сапог лучше! И причем здесь власть? Любят же не власть, а страну, Родину. Ты же любишь свой фатерланд, — разгоряченно возразила Алеся. — Ахматова тоже не приняла великую русскую революцию, но не сбежала в парижские квартиры, как иные, и не стала за миску супа грязью свою страну поливать! Она осталась. А ведь у нее мужа расстреляли... А за что мне мстить? За то, что не только умею читать и писать, но и получила образование, о котором в прежние времена и мечтать бы не могла?! Все это мне дал товарищ Сталин! И я должна его за это ненавидеть? Нет, это вам он, как кость в горле! Правильно, из грязной безграмотной немытой страны создал великую державу, увел у вас из-под носа такой аппетитный кусок! Ведь вы после революции спали и видели, что Россия развалится, и вы, как стервятники, накинетесь на то, что осталось! А не получилось!.. И сейчас не получается. Что, прошли парадом по Красной площади седьмого ноября? Как? Понравилось? То ли еще будет! Погнали вас от Москвы и погонят дальше!.. До самого Берлина погонят, потому что Сталин и коммунисты - это единственная сила, которая сможет загнать вас обратно в ад!.. А отец мой, если стал предателем, немецким шпионом, то он заслужил ту пулю, которую получил!.. И с чего вдруг у вас, у юберменшей, такая забота проснулась?! Всю историю на нас зубы скалили, а здесь освободить решили? Сколько вас таких было, "доброжелателей": то тевтонцы, то поляки, шведы, французы... Так что расскажи эти сказки кому-нибудь другому! И вообще, не тебе судить мою страну и мою власть! — впилась в меня глазами Алеся.

Я очень хорошо знал этот взгляд. Злой, упрямый, жгучий. Запомнил, можно сказать выучил, когда допрашивал пленных или пойманных партизанских недоносков. Невольно вспомнился недавний разговор с Хорстом о "бомбе замедленного действия". Честно говоря, случайно запустив этот «пробный шар», я не ожидал такой реакции. Но объяснялась она просто: советская пропаганда, окружение евреев, казахов, белорусов, и прочего генетического сброда.

Меня это огорчило, но не сильно. Алеся готовила, что я хочу, делала, что я хочу, ложилась в постель, когда я захочу… Теперь даже одевалась и причесывала волосы, как нравилось мне. Какая разница, с какими мыслями? Главное, чтобы эти мысли не переросли во что-то большее, но, вспомнив историю с Хессе, на это у нее вряд ли хватило смелости.

Какое-то время молчали. Алеся, отвернувшись, смотрела на озеро и уток. Я подозвал Асти и с рук угостил остатками пирога.

— Погода портится, надо собираться, — сказал я. Над нами же плотные облака набегали на солнце, и загородный пейзаж терял яркость. С севера надвигались темные грозовые тучи.

— Вечером обещали дождь, — согласилась Алеся, сгоняя с полосатой скатерти набежавших муравьев.

— Да, забыл сказать. Завтра мне надо будет уехать за город, в Дахау. Сколько это займет времени, не знаю. Если освобожусь раньше, заеду. В любом случае позвоню.

— Дахау? — подняла голову Алеся. — Можно с тобой? Александр говорил, это старинный город художников, там очень красиво. Ты по своим делам, а я погуляю…

— Нет, я поеду не в город. В концентрационный лагерь. Но я с удовольствием заеду в город и куплю тебе маленький подарок, — добавил я. Не хотелось терять ту теплую искорку, которая снова мелькнула в глазах Алеси.

— Харди, сделай кое-что для меня, — сказала она, с тревогой коснулась пуговицы на сарафане. Я заверил: что будет угодно. Алеся достала из своей корзины карандашик и что-то нацарапала на салфетке. Отдала мне.

— Вот. Крылов Иван Алексеевич, пятнадцатого года рождения. Пожалуйста, узнай, нет ли его... там? Пожалуйста.

Что-то изменилось в ее лице, глазах, голосе, когда она произнесла имя. Имя кого, я уточнять не стал. Просьба была неожиданная и, что называется, дурно попахивала. Я пообещал, что сделаю все от меня зависящее. Как только Алеся отвлеклась, щелкнул зажигалкой и поджег листок бумаги.

Я подъехал к Дахау около девяти часов утра в понедельник. Ходили слухи, что лагерь предварительного заключения появился близ тихого живописного городка не случайно, а как "ответ" фюрера на то, что его население единодушно проголосовало против национал-социалистов на выборах в тридцать третьем. Так или нет, кто знает.

Над крышами двух белых двухэтажных зданий с небольшими пристройками развевались флаги: свастика над одним и две белые руны "зиг" на черном полотнище — эмблема СС — над другим. Окна верхних этажей украшали цветы, нижние — закрыты решетками. Между зданиями находились ворота, рядом — черно-белая караульная будка.

Я показал документы, немного подождал и получил разрешение войти внутрь.

Лагерь был огромный, больше двухсот гектаров, но, к счастью, мне не пришлось далеко идти — политический департамент Тайной государственной полиции находился в двух шагах от главных ворот. Здесь проходила регистрация, на заключенных составляли дела, записывали личную информацию, фотографировали, присваивали номера. Шли допросы.

Я представился, изложил суть вопроса – надо было прояснить одну путаницу с документами. Меня проводили в кабинет сотрудника, который мог мне помочь, с ним где-то до одиннадцати просидели в архиве. Разобравшись, я отзвонился начальству, доложил все и вышел на улицу. Оставалось еще одно, личное дело...

Пристроившись в тени деревьев, я ждал. Мимо прошагали заключенные. Их то и дело подгоняли, чтобы держали строй и маршировали. Я всматривался в лица охранников в форме, поглядывал на часы — засранец опаздывал.

Наконец увидел, как ко мне широким шагом, улыбаясь, спешил Фриц Расп.

— Шефферлинг, старина, прости! Закрутился, — пожал мне руку он.

— Бывает. Ну что, получилось?

— Не здесь, — Расп покосился на здание полицейского департамента. — Пойдем прогуляемся. Заодно поболтаем. Сто лет не виделись.

— Полгода, с весны, — уточнил я. Что-то подсказывало, что Фриц просто забыл о моей просьбе. Впрочем, намеки обнадеживали, да и свободным временем я располагал. — Ты, смотрю, получил повышение? — спросил я, глядя на петлицы. Расп кивнул. — Как дядюшка? Тут у вас мило. Клумбы, деревья. Пахнет вкусно.

— Дядюшка — эстет. Ты еще не видел, его комендантский штаб. Версаль! А пахнет оттуда, там столовая. В старой теперь швейная фабрика, — Расп указал на здания левее гауптвахты. — Такие дела.

Над коваными воротами свежей черной краской сверкало на солнце: «Arbeit macht frei».[119]

...Болтали в основном о работе, сравнивали жалование, условия службы. Расп рассказал, как на выходных чинил крышу у родителей в доме. Что отец совсем плох, из-за подагры не выходит на улицу, а мать «чудит» и капризничает. Фриц предположил, что после отпуска в Италии с женой и детьми переедет куда-нибудь поближе к своим старикам, чтобы они были под присмотром и ни в чем не нуждались.