В обеденный перерыв я заехал домой — нужно было забрать кое-какие документы для отдела кадров. Меня встретила взволнованная Марта и сказала, что фройляйн Алис в больнице. Около десяти часов она поднялась к Алесе и обнаружила ее в ванной, всю в крови. От этих слов у меня похолодела спина. Но Марта сразу добавила, что фройляйн не сводила счеты с жизнью — это было «что-то женское».

…Тишина в кабинете давила. От запаха, едкой смеси спирта и хлора, резало ноздри и в горле стоял ком. Я сидел, сжав кулаки — ногти впились в ладони.

— Не волнуйтесь. Жизни вашей родственницы ничего не угрожает. Она молода. У нее еще будут дети, — вяло посочувствовал доктор Хенненбер, будто я тратил его личное время на всякую ерунду.

— Почему это произошло? — спросил я хрипло.

— Все в руках Божиих! Маленький срок. Да и здоровье девушки оставляет желать лучшего. Организм истощен. Переутомление, нехватка веса.

— Да. Ее тошнило. Она жаловалась, что быстро устает, — отвечал я.

— Ну вот… Кроме того, она упала накануне.

— Упала?

— Упала. И ударилась о кресло. С ее слов, — ответил доктор. — Вы разве не заметили? У нее свежая гематома на скуле, отек века, небольшое кровоизлияние в белок глаза. Все с левой стороны.

— Нет. Я был на службе и не видел ее.

— Да-да, понимаю, — вздохнул доктор. — Главное, что опасность миновала.

— Значит, я могу ее забрать домой? — спросил я.

— Нет, сейчас ей нужен отдых и наше наблюдение. Но вы можете ее навестить прямо сейчас. Она в сознании. Конечно, расстроена.

— Спасибо, доктор. К сожалению, мой перерыв заканчивается, — ответил я, посмотрев на часы. — Я оставлю вам свою визитку. Будут какие-то новости или ей что-нибудь понадобится, звоните в любое время.

Выйдя из больницы, я закурил сигарету. Руки слегка дрожали от услышанного, челюсти непроизвольно напрягались каждый раз, когда чувствовал подкатывающую к горлу горечь.

Придя домой, я первым делом позвонил Фрицу.

Мы договорились встретиться в четыре часа, за городом, недалеко от оврага. Фриц хорошо знал это место. Когда-то мы часто устраивали здесь пикники, а зимой катались на лыжах.

Погода сошла с ума. Шел сильный снег. Я поднял ворот пальто, но все равно приходилось отмахиваться от снега, который колол лицо и глаза, куда бы я не повернулся. Все было белым — земля, воздух, небо. Только овраг казался огромной черной трещиной в этом полотне — глубокий, с обрывистыми краями, затянутыми колючим кустарником.

Начинало темнеть. Я вглядывался в единственную подъездную дорогу и уже заметенную тропинку со стороны леса. Наконец, заметил вдали какое-то движение. Машины я не увидел. Значит, Фриц пришел пешком или оставил ее где-то далеко.

— Ну и погодка! Если так пойдет дальше, Рождество мы будем праздновать в снежных сугробах, не иначе! — прокричал Фриц. — Ну что, принес деньги?

— Покажи снимок, — ответил я.

— Не доверяешь? После стольких лет дружбы? — сказал Фриц, хлюпая носом и щурясь от бьющего в лицо снега.

Он нехотя достал фотографию. Алеся стояла почти в первом ряду. Ее лицо и глаза невозможно было не узнать...

— Все в порядке? Теперь деньги.

— Да, конечно, — сказал я и полез в карман. Разумеется, не за деньгами.

…Я бы пристрелил его одним выстрелом, но не смог отказать себе в удовольствии изрешетить этого ублюдка. Из-за этого вонючего пса и его жадности мы поссорились с Алесей, и она потеряла моего ребенка. Это он был первопричиной всего. Решившись на шантаж, он перестал быть моим другом и стал врагом. Даже хуже. Он стал предателем. И я просто исполнил свой долг.

Я оттащил тело и сбросил в овраг. Снег быстро замел следы и кровь. Трофейный револьвер, который привез с востока, я выкинул уже в городе, в еще не застывший Изар. Злополучную фотографию уничтожил дома.

В эти дни у меня было много бумажной работы, поэтому визит в больницу пришлось отложить до выходных. Но я написал Алесе письмо, в котором сказал, что ни в чем ее не виню, что чувствую и понимаю ее боль, что скучаю по ней и с нетерпением жду ее возвращения. А главное, я написал, что решил проблему, из-за которой все это произошло, и что теперь она может быть спокойна.

Конец недели тоже выдался довольно напряженным. Ко мне приходили из полиции. Они разыскивали Фрица, но я ничем не мог им помочь. А вечером позвонила женщина и представилась Урсулой Вебер, квартирной хозяйкой дома на Лилиенштрассе, восемь. Я узнал адрес — это была та самая уютная квартирка с двумя комнатами, которую Алеся и Флори снимали летом. Фрау Вебер спросила, не случилось ли чего с Алис, ведь они договорились о встрече накануне. Затем фрау деликатно подвела к тому, что после Рождества повысит аренду и, в случае согласия, ей хотелось бы получить наличные за три месяца вперед.

Оказалось, что, живя в моем доме, Алеся продолжала платить за две комнаты в рабочем районе. Со слов хозяйки там никто не жил. Алеся приходила одна, по вторникам, примерно около одиннадцати, чтобы полить цветы и смахнуть пыль. Такая приверженность к чистоте насторожила бы в гестапо даже новичка. Поэтому я нашел ключи в комнате Алеси и поехал в Глокенбах, на Лилиенштрассе.

Признаюсь, я не избежал волны сентиментальности, накатившей на меня при виде красной герани на подоконнике, дубового буфета и особенно — кровати, подарившей мне столько приятных мгновений. Затем я проверил содержимое шкафов, ящиков комода, туалетного столика, заглянул в чулан, поднял крышку пианино.

"Шефферлинг, ты становишься параноиком", — говорил я себе, простукивая кафель в ванной комнате. Но не найдя ничего подозрительного, выдохнул. Скорее всего Алеся оплачивала эту квартиру, как запасной аэродром на случай, если мы поссоримся.

«Вот чертовка», — подумал я, даже не подозревая, насколько был близок к истине. Утром мне позвонил доктор Хенненбер и сообщил, что Алис Штерн сбежала из больницы...

Начало декабря выдалось напряжённым.

После обнаружения сигнала был обозначен приблизительный район, откуда мог работать радиопередатчик. За домами и квартирами велось скрытое наблюдение, от агентов и информаторов собирались данные о жителях, их контактах и подозрительной активности.

Когда поиск сузился до одной квартиры на Хорст-Вессель-штрассе, бывшей Габриэленштрассе, и не осталось сомнений, что радист обнаружен, оставалось лишь взять его.

Дом располагался не слишком удачно — много переулков и проходных дворов. Но все прошло гладко. Район оцепили, дом окружили, запасные выходы, окна, подвалы, чердаки заблокировали.

Радист готовился к радиосеансу — радиопередатчик был собран, рядом лежали наушники, шифры и документы. Все, как на тарелочке. Шельцке осмотрел аппаратуру, зафиксировал серийные номера и модели. Записные книжки с шифрами, журнал радиосеансов, личные вещи, письма, газеты, записки, фотографии, — все это изъяли, описали, упаковали и отправили в гестапо.

—...Макс Бергнер, двадцать восемь лет, сотрудник телеграфа. Ваше руководство характеризует вас как технически грамотного специалиста, дисциплинированного сотрудника, — спросил я.

Радист кивнул. Он сидел за столом, руки в наручниках дрожали. Его лицо было разбито — последствия первого допроса во время ареста.

— В вашей квартире обнаружен передатчик, журнал с частотами, шифрограммы… Предлагаю вам рассказать все самому. Это сэкономит ваше здоровье и мое время. Итак, ваш позывной. На какой частоте вы обычно передаете сообщения?

— Нет-нет! — пролепетал радист. — Вы неправильно поняли. Я не шпион. Я — радиолюбитель. Радио и все, что с ним связано вызывает мой живой интерес. Это же чудо, что твой голос преодолевает сотни километров, а ты можешь слышать голоса других людей из любой точки земли!