— Значит, ради интереса вы передавали шифровки ночью, короткими сеансами, прячась от пеленгаторов? — уточнил я.

— Я не прятался. Какая необходимость? Это были обычные технические тесты на помехоустойчивость... Еще обменивался сообщениями с другими радиолюбителями.

— И все? Исключительно тесты, общение и непременно код «семьдесят три» в конце?

— Не обязательно семьдесят три… Еcли на том конце женщина, то «восемьдесят восемь»[131], — улыбнулся радист.

— Тогда почему же вы не состоите в ферейне радиолюбителей? — спросил я.

— У меня нет лишних денег на членские взносы. Я лучше куплю что-то для радио. Например, лампы. У меня они просто летят! Вроде знаю, что нужно обеспечить правильный тепловой режим, что перегрев накала сокращает работу лампы… Понимаете, я использую исключительно Телефункен эль двенадцать… Хотя у меня есть один знакомый, у него Менде двести восемьдесят девять, тридцать четвертого года. Оригинальные радиолампы, включая кенотрон...

Радист говорил все смелее и оживленнее, помогал себе жестами, насколько это удавалось в наручниках. Он охотно рассказывал о радиоволнах, о чистоте сигнала и сложностях настройки аппаратуры, обстоятельно описывал устройство передатчика, проблемы питания от батарей, хвастался тем, как ему удавалось добиваться дальности связи. Все чаще мелькали термины вроде «интерференции», и мне становилось все сложнее следить за разговором.

— Подождите. То есть, вы хотите сказать, что проверяли только разборчивость сигнала, а не смысл? Для вас это были просто тестовые последовательности, как в радиолюбительских QSL-карточках?[132] — уточнил я.

— Ну конечно! Я был полностью сосредоточен на параметрах: уровень шумов, стабильность частоты, чистота... Я всегда думаю только о качестве эфира! Что мне сделать, чтобы вы поверили? Я готов сотрудничать! Я докажу свою невиновность! — радист с надеждой закивал головой и даже улыбнулся.

На первый взгляд он был больше похож на чокнутого радиолюбителя, чем на подпольщика. Впрочем, возможно, он намеренно сбивал меня с толку. Так это или нет, предстояло разобраться.

Я кивнул Тешнеру и Геллю.

Радиста били по почкам, по голове. Били кулаками, ногами, небольшой плетью — что-то вроде африканского шамбока. Хорошая вещица. У меня была такая же, когда я воевал в России. К несчастью, я потерял ее где-то в поезде, когда возвращался в Мюнхен.

— Хватит! — скомандовал я. Стонущего радиста снова усадили за стол.

— Бергер, неужели вы не понимаете, что вы - расходный материал? Радисты — расходный материал. Расходный, — повторил я. — Вас никто не спасет. За вас никто не вступится. Вы — смертник. Ваша судьба решена. И вашей семьи тоже. Ваша семья, ваша жена и дочери отправятся в концлагерь, вы понимаете это? Они отправятся туда из-за вас, Бергнер. Из-за отца, который их предал. Не будьте эгоистом. Подумайте о своей семье… Ваш позывной?

Радист трясся, хрипел, харкал кровью, но молчал. Тешнер схватил его за волосы:

— Отвечай, ублюдок! Твой позывной! Позывной! Сука вонючая, ты не понял? Ты труп! Труп! Только подыхать ты будешь долго, очень долго. Я тебе обещаю, дерьмо собачье!..

— Я клянусь! Я сказал все! Я не шпион! — закричал радист.

Приближалось время обеда. В животе уже урчало от голода. Оставив Бергнера на попечение Тешнера и Гелля, я вышел из допросной и, поднявшись в коридор, вдруг почувствовал какую-то вонь. Из дверей выглядывали другие сотрудники и тоже морщили носы.

— Откуда запах?

— Кто-то обосрался от радости, что сегодня пятница!

— Хватит ржать! — крикнул кто-то у меня за спиной. — Где Шторх? Пусть принимает меры! Иначе мы задохнемся!

В то же мгновение в коридор вылетел всклокоченный Шторх. С бешеными глазами он уставился на меня:

— Что Шторх?! Что?! Архив уже полным составом пожаловался, из столовой приходили, дежурный звонил! Кто еще сообщит мне о проблемах с канализацией?! Кто?! Вы, Шефферлинг? Ведь каждый считает своим долгом мне об этом рассказать лично!

Я поднял руки, показывая, что не имею к этому никакого отношения. Вдруг меня кто-то толкнул в спину. Я обернулся — Карл подталкивал меня быстрее тикать отсюда. Но не успели мы выйти на лестницу, как появился Мозер и, скривившись, громко спросил:

— Чем так воняет? Опять канализация? Шторху сказали?!

Шторх побагровел. Такой ругани от добродушного старика я не слышал за полгода службы ни разу.

Обедать пришлось не в слишком приятной атмосфере. Тем не менее, голод брал свое.

— Да, день будет долгим. Надо хорошо заправиться, — придвинул к себе тарелку Карл. — А я так надеялся уйти домой пораньше. Обещал Мине покататься на коньках. Куда там! Работы столько, совсем семью не вижу.

Карл отложил вилку, достал из кармана фотографию и с гордостью показал ее мне:

— Это Берта, моя жена. Клара, старшая дочь, Густав... он занимается фехтованием и имеет награды! И на лошадке малышка Мина, мое маленькое сокровище. Скучаю по ней.

— Хорошая семья, — ответил я с тем неудобством, которое вызывает чужое счастье. — В чем проблема? Меняй работу. Или перейди в отдел кадров, в тот же архив. Никаких задержек до полуночи, ночных вызовов. Будешь с семьей каждый вечер.

— Да я пробовал. Вернулся, — отвечал Карл. — Не смог. Скучно! Здесь постоянный адреналин. Какая-то разрядка что ли... Я уже не могу без этой работы, как и многие здесь. Кисну!

— Подай прошение отправить на фронт, — посоветовал я, — в фельдгестапо. Там не скиснешь.

По его изрытому оспинами лицу пробежала тень. Он поморщился, как будто у него началась изжога, и с достоинством ответил:

— Нет. Я нужен Германии здесь.

После обеда я забежал в кабинет за сигаретами. Когда закрывал ящик, случайно задел фотокарточку Алеси. Она упала со стола на паркет и разбилась.

— Проклятье... — выругался я. Стряхнув осколки, я поднял фотографию и убрал ее в стол.

...Прошла неделя с тех пор, как она сбежала. Было ясно, что она не собирается возвращаться — это после всего, что я для нее сделал!

Впрочем, у меня не было времени ни на обиды, ни на поиски. Но я направил в паспортный стол служебную записку о приостановке действия документов Алис Штерн до завершения проверки, это было необходимо в целях безопасности Рейха. То есть паспорт оставался у нее на руках, но был не просто бесполезным, а даже опасным — его номер отныне числился в «особых» списках полиции. Для повторного оформления требовалось положительное заключение гестапо, которое я давать не собирался. По крайней мере пока.

Я вернулся в допросную. Бергнер снова кричал. Судя по куче окурков в пепельнице и потным лбам Гелля и Тешнера работа была в самом разгаре. Тешнер загонял тонкие хирургические щипцы радисту под ноготь и медленно, частями срывал его. Гелль прижигал мясо раскаленной металлической линейкой.

— Полюбуйтесь, криминалькомиссар, бедняга обделался, — Гелль показал на темное пятно, расползшееся на брюках Бергнера.

— Что-нибудь сказал? — спросил я, прикуривая от зажигалки Тешнера.

— Ничего нового. Старая сказка. Радиолюбитель, ни в чем не виноват.

Я разрешил оперативникам немного передохнуть и подошел к радисту — он был тем еще "красавчиком". Я затянулся и выдохнул дым ему в рожу:

— Послушай, фанат радио, с тобой как-то скучно. Может пригласим сюда твою жену? Или сестру, она помоложе. Пообщаемся с ними по коду «88».

Тешнер и Гелль ухмыльнулись. Радист стиснул кровавые зубы и дернулся вперед, на меня. Беспомощный рывок, если учесть, что он был крепко привязан к железному стулу.

— Подонок! Будь ты проклят, урод! — брызгая кровавой слюной прохрипел он.

— В самом деле ничего нового, — сказал я. — Продолжайте, господа.