Хорст подошел к моему столу. Бывают люди, которых не берет время. Ни единой морщинки, румянец, глаза блестят, сбрить бороду – гимназист, не иначе. Хотя наметилось брюшко. Сытая журналистская жизнь, спокойная.

— Позволите? — Хорст постучал кием как посохом.

За то, что он не явился на мою вечеринку и даже после не объявился, я не горел желанием общаться. В голове крутилось больше то, что подпадало под третий пункт правил ферейна: о взаимоуважении и недопущении какой-либо грубости по отношению друг к другу. Тем не менее, я равнодушно повел плечом.

– Господа, господа! — оживился Хорст. — Кто-нибудь, встаньте к доске! Ведите счет. Доктор — чуть дальше. Дайте пространства. Протрите кто-нибудь шары!

Публика потянулась на очередное избиение младенцев. Председатель заботливо предложил мне счастливую бабочку.

— Скользкий ворс, да Харди? — за первые два удара Хорст набрал два очка: – Доктор, да вы продолжайте. Вы нам не помешаете. Что там, "кухня, дети, церковь", говорите… Хм, в других странах, той же Америке, женщины не поняли бы. В Советской России сказали бы: «Геноссе[87], — он принял угрюмый вид и прибавил акцент: — нэлсьа шеншчина допрофолно принишать сэбьа перет грясный мушчина. Долой домашнее рапство! Цеткин[88], Роза Люксембург[89] — на флаги! Да здравствует свобода, независимость и достоинство!» А британки-суфражистки из тумана подхватыают: «Да, давай к нам, под коня ложись, под коня!..» О, прошу прощения. Бросайся под коня, конечно же. Бросайся. Как иначе избирательное право отстоишь[90]? Это не носки штопать.

Раздались аплодисменты. Не чуши, которой Хорста по обыкновению хлестало, как при расстройстве желудка, а блистательному удару — сложному, рискованному, через закрытый мост.

— Какое рабство? Что вы мелете? — доктор принял треп Хорста с серьезностью. Старикашка явно не терпел возражений. — Думать о мужчине, делать все, чтобы ему было хорошо, это такой же долг женщины перед мужчиной, как у мужчины перед Германским Рейхом. Так они, женщины, помогают Германии. Хе! Рабство!.. Клерхен тоже выдала недавно: может, ну их, эти курсы жен? Хочу дальше учиться. Взбаламутила одна подружка-вертихвостка. Что же это, мужчинам все лавры, а женщины в тени! Я поясняю. Спрашиваю: легко ли заставить орхидею дать цветок? Она: «Папа, ты что. Это же целая наука! Особый состав грунта. Подгадать, где правильно падает свет, чтобы была влажность, но, чтобы не мокли корни» и прочее в таком духе... Спросил не случайно. На свою Катлею она год не дышала, прежде чем та расцвела. Даже списалась с заводчицей из Австрии, она посоветовала переставить на южное окно. В спальню. Теперь спит в духоте, но довольная как сто слонов... Вот, говорю, видишь, все любуются, восторгаются цветами. Но с тем знают, что без твоих усилий ничего бы не было. Так и германская девушка. Она не ровня другим бездельницам. Разве не счастье ей видеть успех своего мужчины? Мужа, сына. Мужчинам приходится работать на страну, проливать за нее кровь, заботиться о будущем поколений. Рядом с таким, поддержание домашнего очага разве выглядит чем-то трудным, обидным? А для обслуги есть низшие расы, вроде славянок. Патриции и плебеи. Эта истина прошла обкатку еще в Древнем Риме. А тысячелетняя империя знала толк в жизненных позициях.

Я мало слушал, но упоминание славянок поддело, сузилось до одной конкретной особи... Удар смазался — шар аж подпрыгнул.

Послышалось разочарованное шушуканье. Двадцать три – тридцать один.

Впрочем, у Хорста тоже биток не задел второй шар, и в результате отскока от борта ход снова перешел ко мне.

— Цеткин, — усмехнулся доктор: — С ее физиономией самое то говорить о независимости и делать ставку на ум. Кто не может позволить себе устрицы, оправдывается, что не ест их, потому что от них ужасная изжога. Какое равенство? Вы только представьте, если у лестницы все ступени равны, какой прок от такой лестницы?

С дальнего борта удар вышел средним. После долгого блуждания, касания так и не произошло.

— Черт! – Хорст взъерошил темную макушку.

Взять серией три очка ему было так же просто, как зубами щелкнуть. Я был уверен, он это реализует. Но он хромал от борта к борту, приноравливался, пытался оценить направление удара, кивал чему-то и выпячивал в старании губы. Играл мягче, если не ленивее.

Ряды зрителей редели.

— Хорст, ты на серию выйдешь или выдохся? А, Карфаген? — вмешался отец. — Что до беседы по поводу учебы, выскажусь. Вы не правы, доктор. Не правы. Сейчас девушкам надо осваивать профессии помимо заботливой жены и хозяйки. Почему бы вашей Клерхен в самом деле не стать медсестрой, отучиться на врача? Все с колыбельки призывают девушек рожать солдат. Но может сначала вылечить тех калек, что война выплюнула? Через себя прокрутила, и выплюнула. А столько выплюнула! Здоровых, крепких, спортивных... Куда их таких теперь, сломанных...

Игра ушла на второй план. Я посмотрел на отца. Удар под дых счел бы менее подлым и неожиданным.

— По-твоему, лучше бы они вернулись в деревянных ящиках? — спросил я.

Отец замялся.

Ему пришел на помощь доктор:

— Вы передергиваете. Полагаю, Георг имел ввиду, жизнь. Как сложно будет снова найти себя...

— Я не с вами разговариваю, доктор, — сказал я доктору.

Круглое лицо с жидкими усиками пошло пятнами.

— Вы забываетесь, молодой человек!..

Все смолкли. Секретарь уставился на председателя: протоколировать ли мои слова? Тот переглянулся с отцом.

— Господа, господа! Обычное дело, к тридцати очкам пропадает легкость, но приходит нервозность, — поверх возни заговорил Хорст. — Харди, старина, ну? Партию же надо доиграть.

Карамбольное братство давило взглядами и ропотом. Доктор раздувал ноздри, дергал шатлен карманных часов, выжидающе смотрел.

Присмотревшись к столу, я протянулся через борт. Ребро тревожно кольнуло, но от бурлящей обиды удар получился.

Хорст присвистнул. Кто-то потянул изумленное: "О-о-о..."

Сорок – двадцать шесть. Карфаген лежал в руинах.

Я положил кий на сукно. Поблагодарил за игру. Больше причин находиться в табачной гостиной не имел.

Отец вылетел в холл следом.

— Не знаешь, куда девать, да? — обернулся я, хотя приказал себе идти вперед без разговоров. — Значит, ты надо мной сжалился, пристроил к себе калеку. Подобрал!.. Что ж, спасибо за откровенность!

— Бог мой, Леонхард, ты в своем уме? Что за мнительность?.. Что с тобой происходит в последнее время? Ты каждое слово принимаешь в штыки и на свой счет.

— А! Так я еще и параноик?!

— Извини. Клянусь, я не это имел в виду...

Отец говорил и смотрел с несвойственной ему мягкостью.

Мне захотелось провалиться сквозь потертый паркет. Дьявол... Пройди чертов осколок на миллиметр левее к сердцу, я бы достойно пал на поле брани за великую Германию. Не было бы ни этого разговора, ни этих глаз, этой... унизительной жалости! Будь она проклята...

Хорст делал паузы: маленькие, чтобы затянуться, и продолжительные, вероятно, для меня:

— Мерседес взял? Жеребец! Жрет, наверное?.. Последняя модель у БМВ тоже неплохая. Как у Шпеера[91]... Но сняли с производства. Не удивлюсь, если скоро и «Мерседес» на двигатели и моторы переведут...

Я молча кивал и тоже смотрел на свой автомобиль. Пока не понимал для чего Хорст выбежал за мной на улицу. Вряд ли, чтобы покурить и обсудить перспективы автозаводов.

Наконец Хорст оставил светский такт:

— Харди, я знаю, ты дуешься из-за вечеринки. Прости, старик! Занят был, не высунешься! Потом собирался, собирался... Сегодня, завтра. Ну знаешь, как обычно.